Открыть меню

НАРИМАН АБДУЛРАХМАНЛЫ Р А С С К А З Ы

#
НАРИМАН АБДУЛРАХМАНЛЫ
Р А С С К А З Ы
Перевод Ниджата МАМЕДОВА
 
Смерть брата
Говорят, легкой смерти не бывает, но смерть моего брата оказалась сущим мучением… Да и сам он, бедняга, был человеком бедовым, будто таким и родился упертым: по словам бедной моей матери, как только он появился на свет, сразу же вступил в сражение со всем миром, никак не удавалось его унять, брату ничего не приходилось по душе, всё должно было быть только так, только тогда и именно столько, как он этого хотел, в противном случае он житья никому не давал; в младенчестве всё это еще как-то можно было терпеть, мол, ребенок, пока ничего не понимает, но даже когда он подрос и мог вполне соображать, норова у него не поубавилось, наоборот, он стал еще нестерпимее – когда я только-только начал что-то осознавать, брат уже воевал со всем миром, никого и слушать не хотел, не давал ни себе, ни другим покоя до тех пор, пока не урывал своё.
В ту пору у нас не было надежды на отцовскую строгость, после того, как он неожиданно покинул сей мир, брат пуще прежнего озлобился на весь белый свет и принялся мстить в открытую. Но жизнь жалела моего брата. Мама рассказывала, что когда тому не было и двух лет, она в один из летних дней уложила его спать в гамаке, растянутом на ветках тутового дерева в нашем дворе, а в это время, оказывается, из кустов выползла змея, заползла на дерево, свернулась на груди брата и так и заснула; мама рассказывала: «Когда я пришла его проведать и увидела змею, от ужаса застыла, как вкопанная, не могла шевельнуться, потеряла дар речи, не знаю, сколько я так простояла, но отчетливо почувствовала, что поседела и постарела на целую жизнь: правда, уже в том возрасте он успел полностью меня вымотать, но материнское сердце – дело другое, этого словами не объяснишь.
Я пришла в себя только тогда, когда наш пес сорвался с цепи, рванулся молнией, схватил зубами змею и швырнул ее наземь, а спасшаяся от собачьей пасти змея заползла в кусты, спасая свою шкуру. Кому только я не рассказывала об этом случае – никому не верилось, да и ты, наверно, не веришь, но ни змея не причинила вреда твоему брату, ни пес змее, видать, так Богу было угодно». Я нисколько не сомневался в маминых словах, так как она очень любила нашу собаку и ухаживала за ней, как за родными детьми, и я никак не мог переварить безразличного, даже заносчивого отношения брата – давно уже не малыша – к своему спасителю. Когда у мамы лопалась чаша терпения от проделок брата, она проклинала его следующими словами: «Пусть змея тебя ужалит! Даже гад ядовитый тебя не тронул, и пес не стал его убивать, а ты только и делаешь, что жалишь всех и каждого!». 68 Все эти слова нисколько не действовали на брата, наоборот, в такие моменты он не робел перед взрослыми, не боялся ни Бога, ни дьявола, считал себя чуть ли не властелином вселенной; в такие моменты мне казалось, что ни черт, ни сам дьявол не посмеют приблизиться к брату, он им такое устроит, что эти создания, сбивающие с пути благочестивых людей, сами собьются со своего пути.
Брат никакого интереса не проявил и к учебе: у него имелась лишь одна книжка и одна тетрадь, которые он с вызывающим видом засовывал за ремень и так и ходил в школу, вдобавок для него школа значила совсем другое: там находилось много людей, с которыми можно было устроить грызню, он никак не мог бы упустить шанса довести их до белого каления, напугать, побить, как говорится, «включить в сферу своего влияния»; не было недели, чтоб он не возвращался домой в порванной форме, с ушибами и ссадинами, синяком под глазом, но такие вещи не удручали его, а наоборот, делали более упертым, более драчливым, более воинственным. Уже все учителя, все взрослые махнули на него рукой, знали, что ничего не смогут добиться взбучкой, наказаниями, потому старались уговорить, как-нибудь с ним поладить, а не добившись и этого, ограничивались угрозами и проклятиями. Тогда мне казалось, что брат из-за своего упрямства погибнет в драке… Но он оставил школу в восьмом классе, увлекся всякими железяками, стал водиться с шоферами, благодаря им научился курить, пить, ходить к женщинам, в конце концов раздобыл откуда-то документы и влился в их ряды. Но надо быть справедливым – научился он не только этому, стал хорошо разбираться в тракторах, в машинах; честно говоря, золотые у него были руки, под его руками оживала вся мертвая техника, и по этой причине уже с подросткового возраста у него денег куры не клевали, но я ни разу не видел, чтобы он дал хоть немного денег матери, которая в одиночку несла груз всей нашей семьи, весь свой заработок он обязательно спускал если и не в день получки, то на следующий уж точно.
О пирушках, которые он закатывал, уже ходили легенды, но вместе с тем он не стеснялся время от времени утруждать маму: то брал у нее мяса, то брал ее домашних птиц – индюка, гуся или курицу, собирал вокруг себя друзей и товарищей, и все вместе предавались долгим возлияниям; в такие моменты я точно знал, что спустя всего полчаса брат начнет распевать песни, читать стихи. Я всегда изумлялся, как такой человек, не проявлявший никакого интереса к урокам, книгам, чтению и письму, смог запомнить все эти стихи. А то, что он после каждого тоста причмокивал губами и восклицал «Мушш! Мушш!» – отдельная история: я до сих пор ни разу ни от кого не слышал столь своеобразной вариации выражения «Нуш олсун»! , это была фирменная особенность только моего брата. Но самым ужасным было то, что он садился пьяным за руль; если в такой ситуации кто-нибудь пытался его образумить, встать поперек дороги, уговорить, он упирался как бык, и с еще большей горячностью исполнял задуманное. Тогда я весь трясся от страха, что мы потеряем брата в аварии… Но он ни разу не совершил аварии, для меня всегда оставалось непостижимым чудом то, как он в дупель пьяным проезжал по деревенским дорогам, целым-невредимым загонял машину и себя в ней во двор. Конечно, очнувшись от пьяного угара, он и сам не мог всего этого вспомнить, он выкуривал натощак сигарету, без всякой закуски опрокидывал стакан портвейна и отправлялся по своим делам. Мы уже давно ко всему этому привыкли, потому никто и не пытался давать ему советы и наставления..
Армейский период в жизни брата должен был стать для нас временем отдыха, временем благополучия: мы постоянно тревожились – не натворит ли он и там чего непутевого, но всё же надеялись надышаться за два года вволю, мы собирались жить с надеждой, что он «исправится»; однако наши опасения оправдались всего через три месяца: какой-то его друг, которого сам Бог знает, как он себе нашел в далеком краю, прислал телеграмму, где сообщалось, что брат попал в переделку, срочно нужны деньги, чтобы замять дело. Наши сердца обливались кровью, но делать было нечего, пришлось кое-что распродать, взять еще в долг, мы выслали деньги и инцидент замяли; но дело этим не кончилось, мы разорились в пух и прах оттого, что на каждые праздники отправляли посылки его командирам и деньги ему самому. А брат принимал все эти подношения с благоволением, присущим королям, и даже письма нам не писал – будто вовсе не он являлся виновником наших бед, изредка присылал открытки и тем самым ставил в известность, что пока жив-здоров. Тогда я боялся, что брат попадет в тюрьму или дисбат и сгинет бесследно…
Но он вернулся из армии целым и невредимым. Неотесанности в нем чуть поубавилось, но претензии и заносчивость зашкаливали пуще прежнего; пару месяцев он ходил в обновках, что мы ему купили, тратил, что мы давали, отоспался, наелся
нагулялся, и в один из не очень прекрасных дней мы услышали, что он умыкнул девушку. Конечно, это был безжалостный удар – зажать нас в угол в такой неудобной ситуации, но сказать «наша хата с краю» мы ведь тоже не могли, не позориться же перед всем честным народом. Мы крепче стиснули зубы и справились с очередной напастью, по мере сил и возможностей «обелили» и обустроили брата, выделили молодым одну из комнат в доме.
Мы надеялись, что он, наконец, всё поймет, начнет зарабатывать и твердо встанет на ноги, да и нам поможет подняться; но выходило так, что он решил не обращать внимания на такие «мелочи» жизни, решил жить, веселясь и пируя. Нет, он работал и зарабатывал, но ни его семье, ни нам от этого никакой пользы не было; вдобавок, наша невестка походила на своего мужа, нисколько не задумывалась о завтрашнем дне, муж проматывал деньги в сторонке, а уцелевшие крохи – жена дома, оба удержу никакого не знали. Мы от этого всего устали и отошли в сторонку, больше не вмешивались в их семейные дела, но когда у них один за другим родились дети, хлопот стало невпроворот – скандалы участились. Даже в этой ситуации брат не задумался о том, чтобы купить клочок земли, построить худо-бедно дом и зажить по-человечески, мы еле-еле его уговорили построить двухкомнатный домишко в нашем дворе. Всё это ни на йоту его не изменило, наоборот, став окончательно самостоятельным, он принялся всё чаще закатывать пирушки и даже не задумался о том, что надо хоть чем-то помочь матери, братьям и сестрам. Проходили годы, дети подрастали, забот становилось больше, но семейный уклад брата никак не менялся. Как бы мы ни старались закрывать глаза – не выходило, мать отдавала его детям припрятанное на черный день, я делился сбережениями, а из домишки брата частенько раздавались звуки песен. Порой я задумывался, как он физически способен тянуть весь этот груз – и диву давался; порой по ночам я искал на путях-дорогах этого беспутного человека, находил пьяным и волок домой чуть ли не на своей спине. В те годы у меня было чувство, что сердце брата не выдержит всего этого груза… 
Но сердце брата оказалось здоровым, беда ударила его в мозг, эта весть не удивила меня, мне просто стало жаль человека, который из-за какого-то непонятного упрямства бросил себя в лапы смерти. Когда с криком «Дядя, скорей!» прибежал его младший сын, я даже представить не мог, что ситуация настолько критична: перед моими глазами находилось вызывающее острую жалость существо с парализованной левой частью тела, искривленным ртом, не способное произнести ни единого слова, существо, у которого вместо губ безмолвно говорили глаза, короче говоря, тот, кто пал в битве с миром. Врачу тут делать было уже нечего, никакие лекарства и операции не исправили бы сложившуюся ситуацию, свою жизнь, пущенную на ветер, как и заработанные деньги, брат завел в неизвестный тупик, после этого даже сам Бог был бессилен вернуть его к прежней жизни. С тех пор я настолько привык к словам «Дядя, скорей!», что дал себе полушутливое-полусерьёзное прозвище «Дядя-скорей». Меня звали и я шел, смотреть в лицо брату не мог, при необходимости вызывал врача, помогал, как мог, и в те минуты мое сердце обливалось кровью, от беспомощности я готов был сойти с ума. Никто, кроме Бога, не ведал, сколько продлится это ужасное положение. «Полгода или несколько лет, – неопределенно говорил врач, – сложно уточнить. Сердце у него здоровое, может, долго потянет». Бедная моя мама умерла от горя; зачахла оттого, что всё видела, но не могла закрыть глаза, за пару лет она растаяла, как свеча. Меня доводило до белого каления то, что брат не узнал о ее смерти, как минимум, оказался не в силах подставить плечо под ее гроб и тем самым смыть часть своих прегрешений. Тогда я подумал, что если сам окажусь в подобной ситуации, соглашусь на свою смерть, не стану есть или прирежу себя не вполне отсохшей правой рукой, чтобы не мучиться. Однако врач, услышав эти мои слова, не поверил: «Жажда к жизни столь сильна, – сказал он, – что даже на смертном одре человек цепляется за нее, как утопающий за соломинку». Не знаю, может, всё так и есть. Когда я в последний раз услышал крик «Дядя, скорей!», всё было кончено, после этого надо было думать о том, как справиться с погребением и поминками. Тяжесть лет и ярость на не пожалевшего самого себя человека оказались столь сильны, что я разрыдался и будто вместе с рыданьем излил всю накопившуюся боль и горечь, а немного придя в себя, стал думать о хлопотах, ожидающих меня впереди. Я не смог подставить плечо под гроб брата, как ни заставлял себя – не смог. Конечно, в этом моем поступке никакой злобы и мести не имелось, просто ныли мои плечи, натертые оттого, что я долгие годы носил на них весь его груз. Дорога, ведущая на кладбище, тоже оказалась длиной в целую жизнь, всё тянулась и тянулась. Вдобавок, сам Бог того хотел или нет, но когда молла принялся читать заупокойную молитву, у него запершило в горле, голос осекся и захрипел, молла весь посинел, спустя какое-то время он пришел в себя и продолжил молитву, но и тут его голос заглушил рёв вертолета, пролетающего над кладбищем; в ту минуту я глядел на растерянное лицо моллы, на его словно беззвучно шевелящиеся губы и думал: слышит или нет душа брата заупокойную по себе. Когда рёв остался позади, тело уже опускали в свежевырытую могилу. А потом пошел ливень, будто пытаясь поскорее смыть с лица земли грехи моего брата. Я стоял под дождем и смотрел на маленький земляной холмик – всё, что от него осталось…
 
Толчок
…Проснуться внезапно сильно за полночь, точнее, прямо под утро, будто от толчка какого-то невидимого человека, открыть глаза и долго-долго смотреть на серую стену, тебе покажется знакомым пятно на локте, образованное от постоянной опоры во время сна, но это знакомство покажется туманным спросонья; спустя немалое время перевернуться на спину и уставиться на выкрашенный в более светлый цвет потолок, самым серьезным образом пытаться понять, где же ты находишься, и снова затрудниться прийти к какому-то результату, наконец, перевести взгляд с потолка на знакомый серый, прямоугольный провал окна и понять, что ты находишься не в чужом месте, а в родном доме, где проживаешь уже долгие годы, понять и обрести некоторую уверенность, и следом попытаться понять, откуда берется этот толчок, который в последнее время будит тебя так некстати, но на ум тебе снова приходят не мелочные заботы, переживания, связанные со здоровьем причины, а совсем неожиданная мысль, которую ты иронично называешь «философско-умудренной»: вот так и проходит жизнь – в обыденности, монотонности, серости, а ты, то ли будучи не в силах изменить цвет и направление потока, то ли понимая, что отныне всё поздно, как убогое создание Бога осоловело хлопаешь глазами, напоминая пассажира попавшего в бурю корабля, переставшего на что-либо надеяться, который только и ждет, когда его судно налетит на прибрежные скалы и разобьется вдребезги; но на сей раз, ожидая бедствия, попытаешься уточнить, из чего же состояла обыденность, монотонность, серость прошедшей жизни, подумать о том, что, слава Богу, хоть ты и не богатей, но и на дне жизни не находишься, тьфу-тьфу, живешь лучше многих, в семье и среди родных все живы-здоровы, да, у тебя нет роскошной квартиры, дачи, автомобиля, круглого счета в банке, но никаких особых материальных затруднений, кроме пары мелких долгов, тоже нет, раз в месяц можешь устраивать застолье с друзьями, раз в год ездить с семьей на отдых в ближнее зарубежье, и всё это устраиваешь за счет своей средней зарплаты и посланного Богом приработка, а если еще и приведешь в порядок мелкие проблемы со здоровьем, то возникнет картина чуть ли не счастливой личной жизни, но тем не менее ты совершенно не считаешь себя счастливым, вдобавок, думаешь, что вся прожитая жизнь пошла насмарку…
Когда поток мыслей доходит до этой точки, замечаешь, что серый провал в окне немного смягчился, прояснился и стал податливее, и думаешь, да, наступает еще одно осеннее утро, начинается очередной монотонный, серый день, встаешь, как обычно, и раз пять-шесть ворочаешь руками, будто делаешь зарядку, ведешь здоровый образ жизни, потом на цыпочках, стараясь не будить жену и детей, проходишь в туалет, после побреешься, умоешься, и так же на цыпочках шмыгнешь на кухню, выпьешь стакан сладкого чая с парой-тройкой кусков хлеба с сыром, на цыпочках же вернешься в свою комнату и станешь готовиться к работе, соберешь портфель и выйдешь из дому, как обычно, в серых утренних сумерках минуешь улицы и переулки, позволяя сырости добраться до костей, доберешься до автобусной остановки и, глядя на лица стоящих там людей, примешься выискивать хоть капельку света, но так и не найдешь, будто тот свет ушел восвояси, вот ты и опустишь руки, дожидаясь автобуса, а когда он подъедет, втиснешься кое-как и поедешь на работу; если повезет (это случается раз в неделю, раза три-четыре в месяц), сядешь рядом с Той Женщиной или напротив и жадно примешься впитывать исходящий от нее свет,  которого тебе хватит на несколько дней; а эта молодая, красивая, сдержанная женщина словно чувствует, что является раздатчицей света, и что ты именно этого от нее и ждешь, при виде тебя на ее губах и в зеленых глазах появляется улыбка, которую способен заметить лишь ты, и ты принимаешь это за приветствие, за знак некой теплоты между вами; вот так ты и едешь в утренней серости и сырости, держась за тот свет, конечно же, мечтаешь, чтоб дорога тянулась бесконечно, никогда не заканчивалась, но радость твоя недолговечна, женщина сходит раньше тебя, сходит с той же улыбкой на губах и в глазах, а ты находишь утешение лишь в том, что, по меньшей мере, завершишь этот день, будучи преисполнен светом; несколько раз тебе хотелось заплатить за проезд Той Женщины, а если та станет возражать, сказать, что я оплачиваю не проезд, а подачу света, я должен оплатить, чтобы Вы мне не отключили свет, но ты никак не решаешься осуществить этот план, а когда автобус добирается до ее остановки, Та Женщина смотрит на тебя прощально, сдержанно сходит и смешивается с толпой, и в ту минуту будто иссякает весь свет утра и города; до места работы ты шагаешь в серости, но храня и лелея в душе свет Той Женщины; успеваешь еще задуматься о том, что, по сути, серость будней никак не связана с естественным светом, тем более, с электрическим: ведь годы состоят не только из зим и осеней, есть еще вёсны и лето, жаркие дни, когда не продохнуть и не раскрыть во всю ширь глаза, но тебе чудится, что и в этом свете, и в этой жаре присутствует какое то серое, туманящее душу, застоявшееся, мертвящее дыхание, постепенно завладевающее твоим внутренним миром, дела, которые ты делаешь на протяжении дня, люди, с которыми встречаешься, беседы, которые ведешь, компании, в которые иногда включаешься – всё это окрашено оттенками той самой серости…
В эту минуту нужно отвести взгляд от серого провала прямоугольного окна и снова уставиться в потолок, подумать, что, безусловно, срок, именуемый жизнью – не что иное, как возможность существования, дарованная Богом, да и то ты не во власти прожить так, как хотелось бы: есть неизбежность, именуемая предначертанием, судьбой, долей, и ты не волен вырваться из их круга, все люди, столкнувшиеся с жизненными неурядицами, пали жертвой своего желания внести неуместные поправки в собственное предначертание; но в этом деле есть странная оборотная сторона: внести поправки в предначертанное и остаться лицом к лицу с неурядицами, или склонить голову перед предначертанным, судьбой, долей и жить так, как абсолютное большинство считает «комфортным»; быть может, кому-то предначертано остаться лицом к лицу с неурядицами, в таком случае желание этого человека жить «комфортно» означает идти против судьбы – может, тебе предначертано жить именно так «комфортно», то есть жить по принципу «утром на работу, вечером домой», лезть из кожи вон, чтобы заслужить титулы «прекрасного специалиста» на работе, «достойного главы семьи» дома, и «хорошего человека» среди друзей и знакомых, а когда придется – пожертвовать всеми личными желаниями, а в один из прекрасных дней отойти в мир иной естественной смертью и заслужить пожелания отправиться в рай; ведь человек, которому предписана такая вот судьба, не способен выдержать больших успехов или неудач, жестких потрясений, к примеру, вдруг взять накопленные на «черный день» сбережения и полететь в далекую, сказочную страну, либо влюбиться в какую-нибудь непутевую женщину и бросить жену с детьми, или неожиданно получить высокую должность, стать средоточием власти в крупном управлении, ибо твоя болезненная серьезность, совестливость и ответственность настораживают других, отпугивают, поэтому никто не может притерпеться к людям, с  которыми непросто найти общий язык, и по этой причине твоя жизнь пройдет и завершится на той же накатанной колее…
По оттенку серого цвета на потолке ты понимаешь, что пора вставать, собираться на работу: когда отсутствуют неожиданные толчки, ты просыпаешься именно в это время, за прошедшие годы ты так привык ложиться и вставать в одно и то же время, что по вечерам, когда время бодрствования подходит к концу, твои глаза закрываются сами собой, обмякает тело, а по утрам ты просыпаешься за несколько минут до будильника телефона и сладко ворочаешься в удобной постели, пока не затренькает будильник; вот и сейчас примерно минут через десять послышится звон, ты прервешь надоедливое треньканье и потратишь несколько минут на то, чтобы освободиться от сладкого плена теплой постели, затем свесишь ноги вниз и просидишь вот так от силы полминуты без всяких мыслей в голове, дальше встанешь и включишь свет, приведешь в порядок постель, несколько раз покрутишь рукамиплечами, поприседаешь, будто занимаешься гимнастикой, стараясь не будить домочадцев, проберешься на цыпочках в туалет, умоешься – остальное ясно, как день; теперь же этот распорядок портил лишь неожиданный толчок, разбудивший тебя гораздо раньше положенного времени; ты припомнил и то, что, по сути, в последнее время несколько раз ощущал этот самый толчок, пару раз не обратил серьезного внимания, лишь в третий раз испытал непонятное беспокойство, в третий раз тебе на ум пришла неслучайность этого толчка, но ты опять не стал заходить слишком далеко и стал искать причину в событиях прошлого дня и событиях дня предстоящего; по твоим расчетам, только что случился четвертый толчок, конечно, это уже далеко не случайность, все эти ранние пробуждения обязательно должны иметь какую-то причину, а почему ты до сих пор не задумывался всерьез об этой причине, уму непостижимо; ну, даже если б задумался, ты совсем не уверен, что решил бы эту проблему, может, именно поэтому в твоем сердце поселилась смутная тревога, связанная с тем, чтобы не раздувать этот неожиданный толчок, не усложнять всё, как говорится, не делать из мухи слона; конечно, этот толчок не мог быть вызван мелкими ежедневными заботами, ведь дома, в семье всё в порядке, ничто не вызывает серьезного беспокойства, максимум, у тебя пара мелких проблем: настал срок оплаты небольшого кредита, возьмешь немного из зарплаты, немного из сбережений на «черный день»и оплатишь свой долг, в этой жизни у тебя нет каких-то больших желаний и амбиций, чтобы жизнь на них положить; но, несомненно, всё это случается неспроста, наверное, есть всё-таки причина, к тому же основательная, и эта причина может перевернуть весь твой жизненный уклад… Когда распутается клубок твоих мыслей и дойдет до этого пункта, вдруг в серой пустоте комнаты раздастся угрожающий звон будильника и заставит тебя вздрогнуть, раздует беспокойство, которое ты испытываешь от неожиданного толчка, доведет до нестерпимого состояния, став чуть ли не в вестником непостижимой беды, а ты свесишь ноги с кровати, запыхаясь, протянешь руку и постараешься вырубить этот ужасный звон, и в ту секунду изумишься ватной невесомости своего тела, немощности пальцев, дрожи рук, а потом, продолжая пребывать в этом состоянии, успеешь подумать, что, по сути, ничего из ряда вон выходящего не случилось, надо встать, собраться на работу, прожить еще один день, отпущенный Богом; вот так, встав и приводя в порядок постель, выполняя десяток движений, будто занимаясь гимнастикой, снова пробираясь на цыпочках в туалет, дабы не разбудить жену и детей, бреясь и умываясь, завтракая стаканом сладкого чая с тремя кусками хлеба с сыром,  так же на цыпочках возвращаясь в комнату и одеваясь, беря портфель и осторожно закрывая за собою дверь, минуя улицы и переулки по пути к остановке, ты попытаешься прогнать эту неожиданную тревогу из сердца, но, садясь в автобус, внезапно осознаешь, что этот толчок связан с Той Женщиной, точнее, улыбкой на ее губах, светом в ее глазах, осознаешь, что жизнь подходит к концу, но у тебя никогда не было Любви с такой вот женщиной; подумаешь, что, правда, в твоей жизни было что-то похожее на любовь, та, которую любил ты, не любила тебя, тех, которые любили тебя, не любил ты сам, а в конце концов ты смирился и женился на порядочной девушке, любви и высоких чувств между вами не было, но вы привыкли друг к другу, стали отцом и матерью, у вас дом и семья, относительно комфортная жизнь, в глазах многих вы даже живете хорошо, вы проживете спокойную жизнь без лишних потрясений, дадите детям образование, жените и выдадите замуж, будете нянчить внуков, но вместе с тем не было у тебя Любви, которая потрясла бы тебя, отняла бы всю волю, добавила бы красок в твою жизнь, о такой Любви ты читал только в книгах, видел в фильмах, слышал от других; и ты подумаешь, что, может, и Та Женщина, чувствуя твои взгляды на своем лице, думает о том же, может, и она прожила всю свою жизнь в поисках сказочной Любви; подумаешь, что, может, и Та Женщина устала от серых будней, но, как и ты, уже не в силах что-либо изменить в своей жизни: она тоже ходит на работу, ест, гуляет, встречается с друзьями и подругами, вполне возможно, что имеет тайного любовника, но делает всё это неохотно, как жизненную необходимость – это можно уловить по тоске, а может, усталости, изнеможению в глубине ее глаз; от этих проскочивших в твоем сознании мыслей, от немыслимой близости, которую ты ощущаешь между собой и Той Женщиной, твои нервы могут так напрячься, что ты резко вскочишь с места, твой взгляд на мгновение зацепит ее полные изумления глаза, и ты совсем опешишь от безмолвного чувства родства в тех глазах, но не найдешь в себе сил, чтобы вымолвить хоть слово, и вдруг очнешься и поймешь, что уже сошел с автобуса, до работы надо пройти пешком несколько остановок; довольно долго оглушенно простоишь на остановке, а потом, чуть придя в себя, задумаешься, шагая в серости, что сегодня надо оплатить кредит, надо после работы зайти в банк по пути, а еще купить детям фруктов…
…Когда вечером ты ложился в постель, всё это промелькнуло в твоем сознании, находящемся между бодрствованием и сном, этот неожиданный толчок действительно случился в четвертый раз, а теперь, проснувшись, ты сперва взглянул на серую стену, к которой был повернут боком, затем бросил взгляд на пятно на локте, затем повернулся на спину и уставился в потолок, следом повернулся к окну и вернулся в реальность, наконец, свесил ноги с кровати и приготовился встать, ты задумался о том, пойдет или нет дальше всё по той же проторенной дороге; конечно, неожиданный толчок на сей раз оказался сильнее прежних, он вполне мог хотя бы раз в жизни сбить тебя с твоего прямого пути и к тому же не иметь никакого отношения к Той Женщине, но тем не менее совершенно изменить твою жизнь… Затем ты уперся ступнями в пол и решительно выпрямился… 

Комментарии (0)

Добавить комментарий