Открыть меню

«Я в смерти канул без следа…»

#

 

 

МАРАТ ШАФИЕВ

«Я в смерти канул без следа…»

  «Я в смерти канул без следа, я в вечность, словно след, пришёл», – так Сергей Степанович Иванов перевёл одну из строчек великого азербайджанского поэта Насими. Переводов было множество, они вошли во все антологии. Погружение в тему вдохновило Иванова и на создание в 1940 году собственной поэмы «Имадеддин Насими». Поэма была опубликована отдельной книгой в 1973 году – страна праздновала 600-летие Насими. Эту книгу Сергею Иванову не суждено было видеть – 26-летним он ушёл на Вторую мировую и, верный воинской присяге, пал смертью храбрых, как было сказано в полученном матерью извещении, в ноябре 1941 года под Ростовым.

  Почему именно Насими? Все великие поэты, глубоко укоренившиеся в народной почве, благодаря (или вопреки) этому задевают и нерв мировой культуры. Это тем более применительно к Насими, исповедовавшему мистическое учение хуруфизм – «всё сущее – одно». Чувство справедливости, подвижничества у Насими и Иванова были значительными.

  Забавно, что Иванов вставил в поэму эпизод, заимствованный у Льва Толстого. Насими, подобно отцу Сергию, пытаясь устоять от вожделения к женщине, отрубает себе палец.  Эпизод, явно прошедший мимо взгляда редактора.

  Кроме Насими Иванов переводил ашугов («Песни ашугов», 1936 г.), азербайджанский эпос «Кёроглы», в 1939 году был принят в Союз писателей СССР за свои поэтические сборники: «Строят большевики», «Под небесами Родины» (1938), «Аид», «Клятва» (1938). Последняя книга: «В ночь на 24 июня» (1940).

  «Откуда у украинского хлопца испанская грусть?» – спрашивал Михаил Светлов в своей замечательной «Гренаде». Откуда у парнишки, родившегося (в 1915 г.) в средневолжском городке Хвалынске тяга к Востоку? Да, в Баку переехала мать-учительница, здесь он получил среднее образование (тогда это – девять классов) в школе № 21, но разве только в этих формальных обязательствах объяснение? По меньшей мере дважды он уезжал – сразу после окончания школы, а потом на службу в Красную Армию. Активный участник строительства совхоза в приволжском селе Чаадаевка, корреспондент златоустовской   газеты «Пролетарская мысль» (1930 – 1934 г.) (иногда подписывался: Южный) – налаживалась жизнь, заводились отношения; при литературном объединение «Мартен» сплотилась весёлая компания, жадная до жизни и песен, потом всё резко обрывалось  и вместо  бучи, гущи исторических событий – снова окраина Империи.

  С 1934 по 1938 годы – сотрудник газеты «Бакинский рабочий», в последний  мирный год – заместитель редактора журнала «Литературный Азербайджан».

  А потом уже известное: война, ни дна ни покрышки, и ещё одна захлопнувшаяся дверь в будущее.

                                               

 

Сергей Иванов

 

Имадеддин Насими

Отрывок из поэмы

 

(…)

Опять дорога

Гранат роняет лепестки.

Клубится дальняя дорога.

Опять ветра, опять песок –

Неумолимая тревога.

 

В пути прошёл десяток лет.

За перевалами, в тумане,

Немало встреч, побед, и бед,

Сражений, разочарований.

 

Смотри, сеид, со всех концов

Через пески, через барханы

Под звон печальных бубенцов

Идут на запад караваны.

 

Везут огромные тюки,

И гонят пленных, как баранов,

Из Хоросана, из Шеки,

Из разорённого Ширвана.

 

Ширван! Ты плачешь и горишь.

В крови, в золе родные реки,

Тебя кромсает Тохтамыш,

Терзают ханы, грабят беки.

 

Глотая пыль чужих дорог,

Хромой, в изношенной сутане,

Идёт изгнанник и пророк,

Идёт, тоскует о Ширване.

 

Ему курлычат журавли

С небес пятнадцатого века

О тяжких горестях земли,

О долгих муках человека.

 

На сердце – горсть родной земли,

Тоска и ненависть к тиранам.

Возьмите песню, журавли,

Несите песню до Ширвана.

 

Имадеддин, буди, зови

На грозный бой людские тыщи.

Скликай под знамя хуруфи

Дехкан, бродяг, воров и нищих.

 

Смотри, у ног дымится юг,

А горло схвачено рыданьем.

Так люди радость познают

Ценой жестокого страданья.

 

Последний вал. Поэт, взгляни:

Плывёт и вздрагивает небо.

Вдали, в дыму, горят огни

Чужого города Халеба.

(…)

Солнце заходит и восходит

В темнице – мрак. Поэт глядит в окно.

Внизу – толпа. В окне воркует птаха.

Точь-в-точь Баку, тогда, давным-давно,

Когда казнили бога – Фазлуллаха.

 

Ты, исходивший множество дорог,

И завершивший тяжкий путь в Халебе,

Ты всё познал. Что пред тобою бог,

Скучающий на выдуманном небе?

 

Сейчас придут. Уже готов помост,

И сам палач хлопочет на помосте.

Ты в жизни был хозяин, а не гость.

Ты был! А будешь – прах да кости.

 

На площадь! Вот захлопнулся засов.

Путь до помоста тягостен и долог.

Нахохлившись, как стая хищных сов,

Сидят владыки города и моллы.

 

На площади толпится нищий люд  –

Арабы, греки, франки, иудеи.

Тревожный шум: – Гляди, ведут, ведут!

Прямей ступай! Но цепи режут шею.

 

Друзья в толпе, вон – грек, а вон – араб,

Они сберут посеянную жатву,

За ними в бой пойдёт голодный раб,

Пойдёт, клянясь их нерушимой клятвой.

 

Так улыбнись и выпрямись. Пора!

Смерть далека – тебя ещё помучат.

Где осень Хорасана, Гюльхара,

Туманы горя озаривший лучик?

 

Где юность? Джигитовка и стихи,

Высокий дом, лужайка у забора,

Сады благоуханной Шемахи,

В тумане лиловеющие горы…

 

Шумел апрель и вторила струна

Громам, ветрам и стае журавлиной…

Ширван, Ширван, родимая страна,

Не забывай страдающего сына.

 

Палач шагнул. Железо впилось в лоб.

Мутнеет взор. О, лишь бы стало воли,

Чтоб устоять, не покачнувшись, чтоб

Не застонать, не зарычать от боли.

 

Толпа растёт, клубится, как волна.

Вон женщина – на мать она похожа.

Жива ли мать? Что делает она?

Аман, аман! – Палач сдирает кожу!

 

Я к материнской ласковой руке

Приникнуть на прощанье не сумею.

Родная, ты молчишь, ты вдалеке…

Смерть на чужбине – вдвое тяжелее.

 

Где отчий дом и первая любовь?

Свиданья у долины соловьиной…

Проклятие! Клокочет в горле кровь –

Мучители! Теперь взялись за спину!

 

Сулит – века, а дарит – только миг

Земное человеческое счастье.

Неправда! Нет! Он сдерживает крик,

Он верит, раздираемый на части,

 

В грядущее. Пускай клеймо на лбу

Горит огнём. Мы отомстим тиранам,

Насильникам, кто превратил судьбу

В одну сплошную ноющую рану.

 

Уже сдирают кожу и с груди.

Он слышит как хохочет эфенди:

– Эй, Насими, ты хвастал: «Я – аллах»,

Аллах велик, ему неведом страх.

А ты дрожишь, ты побледнел, проклятый…

–  Ты лжёшь, и солнце меркнет в час заката,

Но встанет вновь – и пламенем лучей

Сразит султанов, молл и палачей.

 

В толпе смятенье, выкрики и плач.

Вот эфенди взъярился на помосте:

–  Да ты, несчастный, бредишь! Эй, палач,

Добей его, дроби гяуру кости!

 

В нём кровь шайтана. Потеснись, народ,

Назад – кто не желает быть погублен,

А если кровь шайтана попадёт

Хотя б на палец – будет он отрублен.

 

Палач, сопя, клещами ухо сжал.

Тихонько хрустнув, ухо оторвалось,

И капля крови – крохотный коралл  –

Сверкнув, упала эфенди на палец.

 

Дрожа, вопя: – Всевышний, пощади! –

Рванулся вниз с помоста эфенди.

 

Зарокотал народ. Раскрыв глаза,

Над лужей крови тяжко подымаясь,

Поэт вдогонку: – Эй, святой Гамза,

Чего ты убегаешь, словно заяц?

 

Ханжа, ты отрекаешься от слов,

Чтобы спасти от палача мизинец.

А я за правду смерть принять готов.

А я на шаг – и то не отодвинусь!

 

Толпа гудит. Схватили эфенди

И волокут к помосту на расправу.

И вот уж кто-то крикнул впереди:

– Аман, аман, ему крошат суставы!

 

Скорей бы смерть!.. Ещё один рывок…

– Я – солнце незакатное. Я – бог.

Я возвещаю новую зарю.

Она придёт – заря земного рая.

Народ, запомни то, что говорю:

Имадеддин и в смерти побеждает!

 

В толпу ворвались конные войска,

Звенят подковы, сатанеют плети.

Закат погас. Наверно, ты близка,

Смерть, – самая желанная на свете…

 

Но слышишь – зачинается гроза,

Она гремит, круша основы мира.

И вдруг – удар. И в меркнущих глазах –

Холодный блеск зазубренной секиры.

 


Комментарии (0)

Добавить комментарий