Открыть меню

Ананасы в шампанском

#

Поздравляем харьковского поэта и нашего друга Ирину Евсу , ставшую лауреатом премии "Московский счёт". Награды удостоена её книга "Лифт" (М.: Воймега, 2017).

Результаты были объявлены 29 ноября на 20-й Международной ярмарке интеллектуальной литературы в Москве.

 

Лауреатам и дипломантам по традиции вручались ананасы и шампанское.

В список 2017 года было включено 158 книг, в голосовании приняли участие  138 московских поэтов, представляющих разные литературные течения и поколения.

Ирина, поздравляем от всего сердца!

 

 

ИРИНА ЕВСА

 

Сентябрь в Баку

 

Ленца расейская, сравнись

с медлительностью тюркской неги!

Лиловой тенью кипарис

накрыл шершавые побеги.

Мы – отщепенцы, чужаки,

попавшие в худые сети.

Сквозь мусульманские зрачки

процеживаются столетья.

Им лень снимать с ветвей инжир.

Им лень ссыпать миндаль в корзины.

Как будто день себя изжил,

не добредя до середины.

Народ на корточках сидит

вдоль мелких лавок и шашлычных.

И взгляд не то, чтобы сердит,

но по-восточному расплывчат.

Как будто, вынырнув из вод

и хрустнув створками ракушек,

они давно вкусили плод,

который нами не раскушен.

Здесь нет ни пьяниц, ни обжор,

а жизнь густа, как на подмостках.

И по-дикарски обнажён

бесстыдно-жаркий взор подростка.

Здесь всё – экзотика, всё – миф,

ни русских свар, ни зуботычин.

И наш восторженный наив

забавен им, но безразличен.

Я б даже написала: спесь,

когда б не зрело в полудрёме:

что, славянин, ты ищешь здесь,

вина и винограда кроме?

Сколь хочешь, ешь. Сколь хочешь, пей.

Плати за море и за кровлю.

Но только не считай своей

омытую стыдом и кровью

инакозрящую страну,

которую хозяин в злости,

как вожделенную жену,

убьёт, но не подарит гостю.

Прощай, Баку! В такую рань

мы покидаем пир лукуллов,

не обойдя турецких бань

и не прельстясь рахат-лукумом.

Прощай, входящая в прибой

янтарноглазая столица!

Пускай твой мусульманский бог

на бога нашего не злится.

Смесь нищеты и кутежа,

приниженности и гордыни,

ты вся – на кончике ножа

протянутая сладость дыни.

И мы губами дань, как дар,

снимаем, силясь изловчиться.

И тает вяжущий нектар.

 

 

И. ВАСИЛЬКОВОЙ

Жизнь перевернётся на живот,
проморгавшись, глянет в пустоту,
и на ярко-синем оживёт
темнокрылой бабочки тату.

А когда лежала на боку,
видела — разнеженная фря —
прыткую песчаную блоху,
ржавые — у пирса — якоря.

А пока дремала на спине,
красными шарами из-под век
пятна, потолкавшись в глубине,
врассыпную вспархивали вверх.

Принимая блажь за благодать,
спятив от вины и от войны,
жизнь устала «мыслить и страдать»,
хочет спать и вечно видеть сны,

в мякоть отсыревшего песка
полотенца вдавливать края,
вытряхнув из тёплого пупка
матрицу сухого муравья.

 

* * *

Всем человечьим адовым колхозом

с конвоем по краям

мы надоели бабочкам, стрекозам,

цикадам, муравьям.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Зачем —  поймав репейницу за чаем

и восклицая: ах! —

под лупой изучаем, назначаем

быть пленницей в стихах?


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Почто хозяин соточки равнинной

настолько офигел,

что в ярости разрушил муравьиный

безвинный Карфаген?


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Весь мир, который мы не приручили,

творящий свой намаз,

давно (и, видит Бог, не без причины),

боясь, не любит нас,


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

громоздких, жадных, топчущих секреты

стрекочущей травы.

И вас, прекраснодушные поэты,

не любит он, увы.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

В размеренную летнюю эклогу

влекущим каждый чих,

вольно вам, заступив жуку дорогу,

спросить его: ты чьих?


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

А вдруг он тотчас — душу наизнанку?

Хотя б один из ста?

Но жук рывком уходит в несознанку

зелёного куста.



<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Mantis religiosa*


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Пыль. Подросток, пьяный в хлам —

не спасли семья и школа.

Ветер носит по углам

оболочку богомола.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Пересохших веток хруст,

скрип, предсмертное дрожанье.

Богомол прозрачен, пуст —

больше нет в нём содержанья.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

А ведь было всё дано

храбрецу в садовом блоге:

летней битвы полотно,

пыл, хватательные ноги,


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

треугольник головы,

что вращается по кругу,

выпасая средь листвы

каннибалиху-подругу.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Что ещё? — триумф, провал,

рынок жизни, полный снеди,

где ты пан или пропал,

счастлив, то есть, или съеден.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Для того ли, чтоб затем

оголтелый ветер хлёстко

сёк тебя, мотал меж стен,

как поддатого подростка,


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

выплеснувшего на куст,

где сгнила собачья будка,

содержанье скверных уст,

содержимое желудка?



<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

* * *

Ложку тянет ко рту старик, зависая в детстве,

а подросток нудит, что миру цена — пятак.

Видно, кто-то вверху нарушил порядок действий,

облажался, и всё отныне пошло не так.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

И всухую —  гроза. И птица, когда я смолкну,

ждёт, копируя гонор оперных склочных див.

Помышляешь о брюкве, но обретаешь смокву,

что досрочно созрела, вишню опередив.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Пахнет ветошью отсыревшая душевая

раскалённому шару в облаке вопреки.

Из неё, колебанье воздуха прошивая,

комары вылетают, словно штурмовики.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

Лишь под вечер, когда, в канон берегов не веря,

заливает закат морскую голубизну, —

раскрывается жизнь, как старый китайский веер,

предъявляя тебе рисунок во всю длину.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

И сухая тоска, из коей уже не выплыть,

каждым пыльным кустом цепляет тебя за шёлк.

Словно друг позвонил, что хочет зайти и выпить.

И, наверное, выпил где-то, но не зашёл.



<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

* * *

…там пеларгонию разводит Пелагея,

там — в юбке выцветшей — со шваброй и ведром,

к сараю дальнему крадётся, где, наглея,

с утра Мишаня дегустирует с Петром

шмурдяк из ягод. «Разрази вас, трутни, гром!» —

кричит, разгневанно бутылку отбирая.

Два злоумышленника изгнаны из рая.

«Петро — на выход, паразит! Мишаня — спать!»

В облезлом флигеле железная кровать

визжит пружинами, брюзжит, вмещая тело,

ещё бормочущее дерзкие слова.

Невнятной моросью пространство запотело,

многоочита абрикосами трава.


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

...Мишане снится: он — пилот, его подбили

в бою над Горловкой. Дымясь, вращаясь, он,

нечистой силой замурованный в кабине,

летит безвольно прямиком на террикон.

И некто бронзовый, но с харей проходимца,

с хвостом, закрученным, как мёртвая петля,

гнусавит голосом поддатого Петра:

«В Крыму понежился, а сдохнешь где родился».


<!-- [if !supportLineBreakNewLine] -->
<!-- [endif] -->

В одно мгновенье разлепив скорлупки век,

рванув из флигеля, как «заяц» из трамвая,

вертя башкой, но ничего не узнавая

в дыму и копоти, Мишаня смотрит вверх,

где пеларгонии, подрагивая, рдея,

клубясь, растягиваясь, движутся на юг.

И нет ни эллина вокруг, ни иудея.

И всем — каюк.

 

Комментарии (0)

Добавить комментарий