Открыть меню

ПРИТЧИ, НАПИСАННЫЕ НА ПЕСКЕ

#

Татьяна Рустамли

 

 

ПРИТЧИ,  НАПИСАННЫЕ НА  ПЕСКЕ

 

 

ПРИТЧА О НЕКОЕМ ЧЕЛОВЕКЕ, ВОЗНАМЕРИВШЕМСЯ СТАТЬ МОНАХОМ

 

Некий человек по имени Бахшиш, устав сражаться с бесчисленными неудачами, преследующими его с самого рождения, и, потеряв всякую надежду, справившись с ними, выбраться из омута беспросветной нужды и опустошающего одиночества, решил прекратить напрасную борьбу за недоступные ему мирские блага и, отрекшись от несправедливого к нему мира, принять монашество.

Бросив на произвол судьбы свое скудное имущество бедняка и взяв с собой только посох и пустую суму, он отправился в известный ему монастырь, расположенный высоко в горах. Дорога была долгой и трудной, но он все же добрался туда, куда лежал его путь.

Поведав настоятелю монастыря, высокому, худому старику с орлиным профилем и молчащими, пронизывающими насквозь глазами, свою нехитрую историю, он в заключение добавил:

— Я пришел сюда для того, чтоб никогда не возвращаться обратно.

Выслушав его и, ни разу  не перебив, тот задал ему всего один вопрос:

— Что ты оставил в мире?

— Правду сказать, мне нечего было оставлять, — ответил Бахшиш. — Все, что у меня есть, всегда при мне: голова, сердце, руки, ноги, язык.

— Значит ли это, что у тебя никогда не было того, что люди называют богатством?

— Нет. Никогда.

— Властью?

— Нет.

— Семьей?

— Нет.

— Друзьями?

— Тоже нет.

— Но если нечего терять, то не о чем и сожалеть, так ведь? — слегка улыбнулся монах. — Нет сражения — нет и поражения.     

— Я сражался...

— С собой или с миром?

— Скорее, с миром.

— Выходит, мир одолел тебя, и ты смирился с поражением?

— Он оказался сильнее.

— И ты надеялся найти здесь убежище от его соблазнов?

— Я устал от борьбы.

— Так ты ищешь отдохновения?

— Успокоения.

— Тогда свой приход сюда можешь считать ошибкой. Монашеская келья — отнюдь не усыпальница, а монашеское одеяние не саван для заживо погребенного в ней мертвеца, но латы и шлем одинокого воина, ведущего непрестанный бой.

— Бой? — удивленно переспросил Бахшиш.      

— Вечный поединок с самим собою — сердца с разумом, духа с плотью. Но прежде чем сделаться бесстрастным и неуязвимым воином, нужно, отбросив сомнения, вступить в смертельную схватку с миром и выйти из нее победителем, — монах будто обжег его внезапно вспыхнувшим взглядом, от которого тот не успел увернуться. — Ты должен покинуть монастырь и завоевать свое право на возвращение ради священной битвы воина, смирившего гордыню.

— Разве мое сражение не проиграно? Или с тех пор что-то изменилось?

— Ты изменился. Ты стал другим с тех самых пор, как, отправившись в путь, начал свое восхождение.

— Значит ли  это, что отныне мне всегда будет сопутствовать удача?

— Это значит, что отныне с тобой всегда будет мое благословение. С ним ты обретешь все, что пожелаешь. А обретя, победишь свои желания и откажешься от обретенного без всякого сожаления, как от бесполезного груза. Вот тогда ты вновь придешь ко мне. Я буду ждать тебя.

— Ты знаешь, сколько времени мне для этого понадобится?

— Ты  молод — у тебя  достаточно времени впереди.

— У  меня — да... — смущенно замялся Бахшиш.

— Ты думаешь, что я не доживу? — усмехнулся монах.

— Прости, но ты очень стар.

— Ты даже не представляешь, как я стар. Я намного старше, чем ты можешь себе вообразить. И все-таки я дождусь тебя. Не сомневайся — я  выполню свое обещание.

— Чего стоит твое обещание? Никому не дано знать, когда за ним придет его смерть.

— Мне дано. Я не раз встречался со своей смертью и сумел поладить с ней. Она не придет за мной без моего ведома и не застанет меня врасплох. Тебе не о чем беспокоиться на этот счет. А теперь не теряй понапрасну время, если ты так им дорожишь, и немедля  отправляйся в обратный путь.

— Но ведь ты собирался дать мне свое благословение.                         

— Мое благословение уже с тобой. Оно будет хранить тебя до нашей следующей встречи.

— А что, если, получив твое благословение, я не захочу сюда возвращаться? Что, если я передумаю?

— Раньше или позже, но ты все равно вернешься.

— Почему  ты в этом так уверен?

— Потому что, в отличие от меня, тебе не приходилось встречаться со своей смертью, а тем более — поладить с ней. И когда однажды ты вдруг почувствуешь за спиной ее ледяное дыхание, а это когда-нибудь непременно случится, ты вернешься, потому что смерти боятся все — старые и молодые, немощные и наделенные силой, грешники и праведники. Ты обязательно вернешься — вопрос только в том, что заставит тебя вернуться.

Дорога назад уже не казалась Бахшишу долгой и трудной. Неотступно преследующие его беды и злоключения разом отступили и скрылись из виду, будто с благословением монаха сама строптивая богиня удача покорно забралась в его тощую суму, слегка потеснив глиняную флягу с водой и бережно завернутый в тряпицу ломоть черствого хлеба с овечьим сыром. Она стала ему преданной подругой, верной спутницей, не покидающей его ни на мгновение.

Вернувшись с нею в родные места, он быстро и без усилий разбогател.

Вместе с богатством пришли могущество и власть. Друзей ему тоже не пришлось искать. На призывное зловоние денег, словно мухи на нечистоты, они слетелись сами, расталкивая друг друга в желании услужить. Он выгодно женился и вовремя обзавелся здоровыми и послушными детьми, доставлявшими ему лишь приятные хлопоты.

Повинуясь неведомой воле, заботы и горести, отыскав себе новые жертвы, навсегда позабыли о его существовании. Судьба беспрекословно исполняла все его желания, не потребовав взамен даже здоровья.

Без потерь и страданий достигнув вершины земного благополучия, он никогда не вспоминал о своем решении стать монахом до той печальной минуты, когда однажды, взглянув в зеркало, вдруг увидел перед собой хищный оскал отвратительной старости, незваной гостьей вторгшейся в его жизнь.

Она обрушилась на него всепожирающей дряхлостью, оставив пепел седины, безобразные шрамы морщин и беспричинную тоску в утомленном сердце. И в тот же миг все, чем он обладал, перестало приносить ему привычную радость, превратившись в тяжкое, непосильное бремя. Внезапно прозрев, он понял, что настало время возвращаться обратно.

Старый монах был еще жив. С их первой встречи он нисколько не изменился. Его молчащие глаза продолжали хранить в своей бездонной глубине забытое отражение прежнего Бахшиша.

— Вот наконец вернулся тот, кого ты терпеливо ждал все эти годы, — устало вздохнув, проговорил нынешний Бахшиш.

— Я ждал вовсе не тебя, старик, а полного несбыточных желаний юношу, который вздумал одолеть мир, справившись с его соблазнами. Увы! Беспощадный мир расправился с ним, бросив на съедение ненасытным соблазнам. Охотник сам сделался добычей, угодив в собственный капкан.

Тебя привела ко мне не сила, а слабость; не победа, а поражение; не смирение, а безысходность. Твое сражение безнадежно проиграно. Со смертью следует договариваться в начале, а не в конце пути.

— Я готов отказаться от жизни в обмен на твое благословение! — в отчаянии воскликнул Бахшиш.

— Ты уже обменял свою жизнь на зыбкие иллюзии этого мира.

— Что ты   называешь зыбкими иллюзиями?

— Семью. Деньги.  Власть.

— Значит, все кончено? Мне остается только ждать смерти?

— А разве бестолковая погоня за ускользающей иллюзией, именуемая жизнью человеческой, не является непрерывным ожиданием смерти? Сейчас ты даже в лучшем положении, чем прежде.

— Почему?

— Ждать осталось недолго.

 

 

ПРИТЧА О ПАЛАЧЕ И РАЗБОЙНИКЕ

 

Жили в одном городе, даже не подозревая о существовании друг  друга, палач и разбойник. Их характеры, а значит, и их судьбы был удивительно похожи. И тот и другой сторонились людей, не впуская в свою жизнь никого постороннего и избегая перемен. Оба не обзавелись друзьями, а значит, не имели врагов. Оба доверяли лишь собственной интуиции и в каждом видели прежде всего возможную жертву своего кровавого ремесла.

Необыкновенное сходство было связано с присутствием в их жизни великой тайны смерти, перед которой все равны и одинаково беспомощны. Эта зловещая тайна, порожденная силой тьмы, призывала их к себе глубокой ночью, когда в мир, объятый сном, неслышно ступая, входила вызывающая ужас своей мрачной неумолимостью и непреклонностью та, что выбрала их послушными исполнителями ее слепой воли и взяла под свое покровительство.

Но однажды разбойник, так долго хранимый ею от возмездия, все-таки попался на месте преступления, когда, опустившись на землю, он вынимал свой окровавленный нож из бездыханного тела случайного прохожего, убитого им в глухом переулке.

Ничто не помешало судьям вынести ему смертный приговор. За день до казни его, наголо обритого и закованного в кандалы, перевели в камеру смертников, куда могли войти только палач и священник.

Поздно вечером, когда обычный городской шум смолк, улицы опустели, а свет в окнах погас, в доме палача раздался тихий, осторожный стук. На пороге стоял еще не старый, но совершенно седой мужчина, пожелавший говорить с хозяином наедине.

Палач велел домочадцам оставить его с гостем вдвоем и вопросительно уставился на незнакомца.

— Я отец того несчастного, которому на исходе этой ночи ты должен отрубить голову, — сказал тот, не отводя взгляда.

— Зачем ты пришел? — невозмутимо спросил палач.

— Прошу тебя, пощади моего сына, и когда-нибудь Господь пощадит твоего.

— Твой сын — хладнокровный убийца. На его совести — десятки  жизней.

— На твоей — тоже.

— Я казнил преступников, приводя в исполнение вынесенный приговор.

— Вынесенный кем? Людьми, которые сами небезгрешны и которым свойственно ошибаться, людьми, которые по своему человеческому произволу вершат правосудие, карая зло во имя торжества добра и не ведая истинных последствий ни того, ни другого. Как знать, возможно, среди обезглавленных тобой были невиновные, не причастные к страшным преступлениям, в которых их обвиняли.

Впрочем, и тех, и других сотворил Господь — и только Он вправе уничтожить свое творение, отняв у него жизнь, которую подарил. Пусть Он судит моего сына. И в твоей власти спасти его для Божьего суда.

— Объясни толком, чего ты от меня хочешь.

— В нашем городе существует давний обычай — не отказывать приговоренному к смерти в его последней просьбе. Следуя ему, позволь сыну проститься с отцом. Впустив меня в камеру, ты выпустишь оттуда моего сына. Мы поменяемся с ним одеждой, и этого будет достаточно, чтоб никто не заметил подмены, тем более что внешне мы очень похожи. Для бездушных судей, равно как и для кровожадной толпы, важно, чтоб с плахи скатилась отрубленная голова, и вовсе неважно, чья она.

Палач не подал виду, но его всегдашняя невозмутимость была поколеблена.

— Ты в самом деле готов заплатить такую цену? — спросил он, недоверчиво сощурившись.

          —А как бы ты поступил, если бы речь шла о твоем сыне? — недоуменно пожал плечами ночной гость. — Мне нечего предложить тебе, кроме своей жизни.

— А если я не соглашусь принять ее?

— Тогда мне придется потратить ее на то, чтоб умолить Господа обойтись с тобой так же, как Он обошелся со мной, отобрав у меня сына. И поверь, мои молитвы будут услышаны.

Содрогнулся палач, сраженный неукротимой одержимостью, вспыхнувшей в глазах собеседника, и, вспомнив о всесилии искренней молитвы... согласился.

— Я должен сбрить тебе волосы, — сказал он, придирчиво оглядев гостя. — Надо торопиться — у нас не слишком много времени, чтоб успеть до прихода в камеру священника, принимающего покаяние и сопровождающего приговоренного до места казни.

— Отныне моя жизнь мне не принадлежит. Я вручил тебе все, что от нее осталось, —распоряжайся этим немногим по своему усмотрению. Теперь все зависит только от тебя. Приказывай — я подчиняюсь.

— Это я тебе подчиняюсь, — горько усмехнулся палач. — Я обречен быть исполнителем чужой воли, даже если  поступаю вопреки совести и здравому смыслу.

Когда часы на главной городской башне пробили полночь, они уже подходили к угрюмому зданию тюрьмы. Обстоятельства благоприятствовали им, не мешая осуществлению их хитроумного замысла. Праведник-отец остался в камере смертников, а злодей-сын беспрепятственно покинул ее, выбравшись на свободу.

До наступления рассвета все было кончено — земное правосудие свершилось. Палач, тщательно обтерев топор и спрятав его в особый футляр с двумя замками, отправился к себе домой, чтобы, вдоволь наевшись и выпив чаю в кругу семьи, забыться сном после тяжелой работы.

Но ни эта, ни все последующие ночи не дали ему желанного забвения. Мучительная боль раскаяния, мешавшая ему заснуть, казалась самой страшной расплатой за содеянное зло, однако настоящая кара подстерегала его впереди, чтоб одним сокрушительным ударом поразить прямо в сердце.

Мир пошатнулся, когда в луже еще не остывшей крови он увидел безжизненное тело своего единственного сына, и рухнул у него на глазах, когда он узнал, что его убийцей был спасенный им от плахи разбойник.

— Ты же обещал мне, что Небо пощадит моего сына, как я пощадил твоего! — закричал он охрипшим от горя голосом, обращаясь к тому, кто уже не мог услышать его гневных, обжигающих глотку слов. — Ты лгал! Лгал!.. Так пусть будет проклят миг, когда я поверил тебе!

Впервые палач шел к приговоренному не как бесстрастный исполнитель приговора, а как убийца, жаждущий мести.

— На этот раз никто и ничто не избавит тебя от сверкающего лезвия моего топора, — сказал он разбойнику, ставшему отныне его заклятым врагом, которого он обязан был уничтожить, чтоб сохранить рассудок.

Но и тени страха не появилось на мертвенно-бледном лице его жертвы. 

— Я был готов услышать это еще тогда, когда всадил нож в горло твоему сыну, — с холодным безразличием произнес разбойник. — Я не боюсь той, что придет за мной сегодня ночью, потому что жду ее уже давно. Она положит  конец невыносимым страданиям, избавив меня от тягостного чувства вины, и освободит от мучительной необходимости жить.

— Неизбежное свершилось — наступил срок расплаты за все содеянные тобой преступления, — воздев руки к небу, с ненавистью проскрежетал зубами палач.

— За одно. Мы оба расплачиваемся за одно–единственное преступление: я — собственной жизнью,  ты — жизнью   своего сына.

— О каком преступлении   ты говоришь?

— О том самом, что мы совершили вместе. Я имею в виду убийство моего отца. Все остальные преступления — твои  и мои — оставались безнаказанными, потому что наши жертвы были для нас абстрактными существами, охотничьими трофеями, составной частью твоего и моего ремесла, средством заработать на жизнь. И только. Мы действовали как сражающиеся воины, неуязвимые в своем бесстрастии и отрешенности.

Но в это наше преступление мы позволили вмешаться  чувствам, а значит, совести. Она-то и разрушила нас изнутри, завладев нашим сердцем и иссушив его неотступными сомнениями. Мы оба уже мертвы, а мертвецам  не  страшна смерть.

— Я еще достаточно жив, чтоб до рассвета отправить тебя прямо в преисподнюю.

— Мы расстанемся ненадолго — ты сам отправишься туда вслед за мной. Огонь мщения, пылающий в твоей груди, испепелит тебя. Неужели ты не понял, что человека губят не его поступки, а намерения, которые им движут?

Той же ночью разбойник, одинокий и отверженный, сложил свою голову на плахе. Палач умер под утро в своем доме, в своей постели, окруженный родными, среди знакомых ему вещей. Впервые за долгое время он смог погрузиться в сон, но то был вечный сон смерти, от которого никому не дано пробудиться.

 

 

ПРИТЧА О МУДРЕЦЕ ЛУКМАНЕ ХАФИЗЕ И ТОРГОВЦЕ ЗЕЛЕНЬЮ

 

Какой-нибудь самонадеянный глупец, вздумавший судить Лукмана Хафиза, вероятно, счел бы его жизнь длинной, унылой и никчемной, а книги, на написание которых она была израсходована, — скучными, непонятными и надуманными. Очевидно, он выразил бы мнение большинства. Но разве к ничтожным представителям этого однородного двуногого, владеющего речью большинства были обращены эти книги?

Судить о нем вправе лишь те немногие, кто в силах вместить заключенное в них священное знание — единственный товар, за обладание которым необходимо платить собственной жизнью. И эту назначенную ему цену Лукман Хафиз никогда не считал слишком высокой. Иначе он не был бы  Лукманом  Хафизом.

Истратив, наконец, почти все отпущенное ему время и чувствуя приближение смерти, он с любопытством внезапно прозревшего слепца оглянулся вокруг, страстно желая передать накопленное знание всякому, кто, испытывая в нем насущную потребность, был лишен возможности его получить.

Первым, кого он увидал, оказался проходивший мимо его окон зеленщик, торгующий вразнос, — круглощекий малый с настежь распахнутым миру лицом, забрызганным рыжими кляксами веснушек.

— Не желаешь ли купить свежую зелень, почтенный? — с хитроватой улыбкой обратился он к Лукману Хафизу. — Поверь, я не запрошу больше ее настоящей цены, — тут же прибавил он, с лукавым простодушием подмигнув обоими глазами.

— Я исполнен желания поделиться с тобой тем, что не имеет цены, друг мой, — мягко проговорил Лукман Хафиз. — Войди и сам убедись в правоте моих слов и в искренности моих намерений.

Озадаченный таинственными словами странного хозяина, зеленщик с некоторой робостью переступил порог столь же странного дома, доверху набитого книгами всевозможных размеров, ворохами пергаментных свитков и упирающимися в потолок стопками исписанной бумаги.

— Для чего тебе столько книг, почтенный старец?! — воскликнул пораженный торговец, чуть не уронив тяжелый короб с товаром.

— Верно, тебя не удивило бы такое же количество добрых друзей, собравшихся под одной крышей? Так вот, все они — мои верные друзья.

— Друг, вечно говорящий одно и то же, рискует надоесть даже самому долготерпеливому. Каждый раз, закончив читать еще одну книгу, ты навсегда теряешь едва обретенного друга. Думаю, лишь потраченные деньги мешают тебе избавиться от всех этих бесполезных бумажных друзей, заполонивших твой дом.

— Если книга исчерпывает себя за одно прочтение, она вообще не заслуживает того, чтобы ее читали. От подобных «одноразовых» книг я действительно сразу спешу избавиться.

— Кажется, ты хочешь сказать, что... всю эту уймищу страниц... — запинаясь, забормотал зеленщик, усиленно вращая округлившимися глазами, — ты перелистывал  по многу раз?

Лукман Хафиз словно бы не заметил его изумления.

— Конечно, этим страницам не вобрать в себя более того, что вложил в них тот, кто их написал, но... неужели же можно извлечь все их содержимое сразу, не возвращаясь к ним вновь и вновь?

Книга — не мертвец, приготовленный к погребению, а рожденное для жизни дитя. Впрочем, книги все-таки исчерпаемы, а значит, так же смертны, как их авторы, — каждой определен свой срок. Но сокровища знания, хранящиеся в них, вечны.

— Взглянуть бы на человека, наполнившего хотя бы одну из этих сокровищниц, — зеленщик ткнул пальцем в ближайшую башню из книжных полок. — Должно быть, ему одному было известно что-то такое, что неизвестно всем остальным. А?

— Взгляни — один из них перед  тобой.

Почесав между лопатками, зеленщик старательно наморщил лоб.

— Что ж, почтенный, любая работа стоит того, чтобы ею заниматься, если она приносит доход, — с важностью заключил он. — И все же, почему ты выбрал именно это ремесло?

— Ты уже сам ответил на свой вопрос: я знаю нечто, чего не знает никто другой. А обладание знанием — это обладание несокрушимой силой, дарованной Создателем, имя которой талант. Талант выбрал меня, он — мой повелитель. Я всего лишь служил ему не покладая рук.

— Вижу, что твоя служба не принесла тебе удачу – ты  беден, безвестен и одинок.

— Талант не везение и не награда. Он не приносит глупого и  недолговечного житейского счастья. Талант — величайшее испытание, испытание болью и страданием. Страданием, наделяющим правом на обладание знанием. Знанием, которое не способен вместить в себя разум. Но есть заповедная страна, окруженная стеною безмолвной тайны, где оно сокрыто — нерукотворный храм сердца человеческого. Истинная мудрость есть разум сердца, а не головы, ибо оно обречено на бесконечное страдание.

— Если бы все, изведавшие страдание, стали обвинителями знания, то, боюсь, на Земле не осталось бы  невежд, – усмехнулся зеленщик.

— Я говорю не о страдании, посылаемом в наказание за грехи, но о страдании просветляющем, принимаемом добровольно тем, кто жаждет обрести знание. Эта неутолимая жажда делает его непохожим на всех, не испытавших ее преобразующего всесилия. Послушай мою притчу!

Жил некогда человек, алчущий познать Истину. Он вручил себя своим чувствам, и она предстала перед ним в образе таинственной незнакомки, воплотившей в себе само совершенство недосягаемой мечты. Он украсил ее великолепием слов, наполненных его любовью, и явил во всем блеске людям.

Другой искатель Истины доверился власти собственного рассудка, поскольку Истина казалась ему абстрактной идеей, величественной в своей ослепительной наготе и постижимой с помощью бесстрастной логики. Он заключил ее в застывшие формулы обнаженных слов-символов, наполненных лишь безжизненным холодом мысли, и изрек всем внимающим ему.

А третий отрекся от мира и от всего, что связывало его с ним. Он заставил умолкнуть разум и подавил чувства — Истина, сбросившая рубище словесного облачения, снизошла к нему Божьим откровением. Он поведал ее всем, устремившимся к нему за пророчеством.

Первый был поэтом, второй — философом, третий — монахом. Каждому открылась только часть Истины, познать ее всю способен лишь человек, наделенный качествами всех троих — мудрец с сердцем поэта, разумом философа и душою монаха.

— Так где же все-таки источник знания? — обиженно выпалил зеленщик, точно виня собеседника в собственной непонятливости,

— Ищи его в самом себе, — с прежней невозмутимостью в голосе ответил Лукман Хафиз. — Знание приходит изнутри,  а не извне. Обнаружь его и унеси с собою все, что сможешь унести.

— Если оно так невообразимо близко, то когда-нибудь непременно станет доступно всем?

— Увы! Знание всегда будет принадлежать лишь избранным. Именно поэтому я, его хранитель, безвестен, беден и одинок.

— Но почему?

— Разве окружающий нас мир не доступен всякому, кто владеет  пятью органами чувств? Но только очень немногим удается раскрыть его тайны и подчинить себе.

— Наверное, если бы знание вдруг сделалось достоянием всех, на Земле обязательно воцарился бы мир, — хмыкнув, мечтательно протянул зеленщик.

На лице Лукмана Хафиза легла тень  печальной улыбки:

— Не обольщайся — знание вовсе не сближает, но разделяет людей... на принявших и отвергнувших его.

— Выходит, оно сеет вражду, а я всегда думал, что знание — это победа добра над злом.

— Ты заблуждаешься, друг мой: знание — это вечное сражение, поединок с самим собой, ибо зло не вне, а внутри человека. И оно, это зло, ему необходимо, потому что только в сражении с ним можно обрести знание. Но зло непобедимо, потому что неотделимо от добра, как форма от предмета. И форма эта бывает настолько прекрасной и притягательной, что служит непреодолимым искушением для всех живущих.

           Согласно закивав головой, зеленщик щедро поплевал на ладони и пригладил волосы.

— Ты не избавил меня от слепоты, почтенный старец, но избавил от заблуждения, что слепота — единственно возможное состояние человека,— проговорил он почти торжественно. — На это тебе пришлось затратить немало усилий, и я не хочу быть неблагодарным. Любое доброе дело должно быть вознаграждено, поэтому прими от меня в дар плоды моего труда. ––Порывшись в коробе, он положил перед Лукманом Хафизом несколько пучков зелени. — Ты только взгляни, какой превосходный товар: и сельдерей, и мята, и эстрагон так и просятся в рот. Верно?

Лукман Хафиз грустно усмехнулся: он знал, что ему не придется отведать хваленого товара, — смерть уже пробралась в дом и трусливо пряталась где-то рядом.

Услышав ее крадущиеся шаги, он поспешно достал с полки одну из книг и протянул ее зеленщику со словами:

— Прими и ты плод моего труда — возможно, он тебе пригодится.

Мгновение поколебавшись, тот бережно взял книгу обеими руками.

— Мне очень жаль, что я не смогу воспользоваться твоим даром так же легко, как ты моим.

— Но почему?

— Я не умею читать. Но, может, когда-нибудь мне удастся завладеть скрывающимися здесь сокровищами.

Лукман Хафиз собрался было ему ответить, но смерть, внезапно сбившая его с ног, не позволила ему сделать это. Вытаскивая книгу, он, должно быть, нарушил какой-то незримый порядок, и притаившаяся стихия с грохотом вырвалась на свободу.

Толкая друг друга, книги нескончаемым бумажным потоком устремились вниз, увлекая за собой тяжелые, как камни, крепкие дубовые полки.

Через минуту сплющенные тела хозяина и гостя были погребены под развалинами непрочного книжного замка — последнего обиталища плененной, но по-прежнему недоступной Истины.

 

 

ПРИТЧА О ДВУХ БРАТЬЯХ

 

В притаившуюся за окнами зловещую полночь проснулся старый купец, разбуженный крадущимися шагами пришедшей за ним смерти. Чувствуя ее неумолимое приближение, поспешил он призвать к себе двух своих сыновей и обратился к ним со следующими словами:

— Дорога моей жизни пройдена. Книга  судьбы  дописана до конца. Пришло время вручить ее Тому, кто справедливее и милосерднее каждого из нас. Оставляю вам все свое состояние: дом, две лавки с товаром и мой отцовский наказ — живите честно и торгуйте честно, ибо только честность ваша поможет вам удержать легкокрылую и своенравную птицу-удачу в руках, занятых подсчетом презренных барышей, и приумножит нажитое мною.

Похоронив отца, братья разделили завещанное имущество поровну, и каждый понес ношу своих забот, радостей и разочарований самостоятельно. Первое время птица-удача, пойманная и прирученная их отцом, еще кружила над их беззаботными, не обремененными дурными мыслями головами, но вскоре после его смерти она вдруг устремилась ввысь и скрылась из виду, навсегда покинув его не слишком предприимчивых наследников. Торговые дела братьев пришли в упадок.

«Нужно расставить силок, чтобы поймать собственную удачу, — решил старший брат, — и приманкой для нее послужит моя честность. Последую наказу отца».

Заложив принадлежащие ему лавку и полдома, на вырученные деньги он накупил самого лучшего и самого дорогого товара. Однако распродать его даже по той же самой цене ему не удалось. Разорила его глупая девственница честность, в один миг превратив из состоятельного дельца в бездомного нищего.

Младший брат тоже задумал заманить удачу в свои хитроумно сплетенные сети, но приманкой, вопреки предсмертному наказу отца, избрал обман. Все полученные у ростовщика деньги он отдал за самый негодный и потому самый дешевый товар. Заплатив четверть цены, он надеялся, выдав его за первосортный, сбыть с рук втридорога. Но надеждам его не суждено было сбыться: хитрец перехитрил самого себя — посмеялся над ним старый плут обман, оставив без дома, без лавки и без гроша в кармане.

Как раз в это время возвратился из дальних странствий на своем торговом судне старый друг их покойного отца — честный купец и добрый человек. Прознал он о том, что случилось с братьями, и, повинуясь порыву своего сострадательного сердца, захотел вызволить их из беды. Прежде пошел он к старшему брату.

Обнял его, как сына, и говорит:

— Путешествие мое заморское по торговым делам принесло мне немалый доход. На вырученные деньги я собираюсь накупить еще товара, чтобы снова отправиться с ним в далекое плавание. Грузи на мой корабль весь свой непроданный товар, а уж я найду на него покупателя в других странах. Моя удача никогда меня не покидала. Поверь мне — в убытке не останешься. Вся прибыль достанется тебе.

Старший брат до того обрадовался, что даже от предложенных денег отказался.

— Сначала продай товар, а потом рассчитаемся, — сказал он купцу. — Я доверяю тебе и твоей удаче.

Подивился купец столь неслыханной честности, но не стал спорить. Попрощался и направился к младшему брату. Приветствовал его по-отцовски и повторил ему слово в слово то, что говорил старшему брату. Тот ухватился за великодушное предложение купца, как хватается тонущий за протянутую руку спасителя, но, зная, что обман его может раскрыться, деньги за товар попросил заплатить немедленно.

— Я, пожалуй, умру с голоду раньше, чем дождусь твоего возвращения, — заявил он купцу, стараясь подсластить сказанное улыбкой. — Расплатись со мной сейчас, а прибыль можешь оставить себе.

Выложил купец деньги, не торгуясь и даже не взглянув на купленный товар. Вскоре вновь позвала его за море дальняя дорога, но плавание его на этот раз оказалось недолгим: корабль попал в шторм и разбился о скалы. Похоронило море в своем бездонном чреве и превосходный товар старшего брата, и негодный — младшего.

Старший брат, потеряв все, что имел, остался вдвоем со своей честностью, слишком беззащитной, чтоб помочь тому, кто наивно считает ее величайшим благом. А младший брат выкупил все имущество и зажил по-прежнему, поджидая легкокрылую птицу-удачу. Говорят даже, будто золотую клетку для нее приготовил. И одно только море знает о том, что благополучие его куплено ценой обмана. Но море умеет хранить тайны.

 

 

Комментарии (0)

Добавить комментарий