Открыть меню

Из книги "Жизнь напрокат"

#

 Этот безумный, безумный, безумный мир!

 

                         Housing   - поиски жилья в Нью-Брансвике.

В 1998 году я прошел по конкурсу и был удостоен гранта Госдепартамента США участия в трехмесячной программе научного сотрудничества в Нью Джерси. Я приехал в Нью-Джерси, город Нью-Брансвик, где находился Ратгерский университет, в частности его Центр Исследований Алкоголя и наркотиков. Десять лет назад, в 1988 я был участником конференции «Летняя Школа Исследования Алкоголизма и Наркоманий», проводимой этим Университетом. Тогда я жил в общежитии Университета.

На этот раз меня вселили в небольшую гостиницу, где день пребывания стоил «всего» 71 доллар в день. Недорого по американским меркам, но невозможно дорого для меня. Объясню, почему: за один месяц с меня бы вычли 2 200 долларов - 2/3 моего бюджета! А ведь мне надо было в Штатах жить и питаться (не говоря уже о других расходах) в течение трех месяцев. Так что я решил поискать съемную комнату – studio for rent подешевле.

Придя утром в Центр, я стал просить американских коллег помочь мне найти комнату. Кто-то сказал:

– О, Назим! Это займет как минимум две недели.

Но в целом американцы оказались очень отзывчивыми. Они стали просматривать купленные мною газеты и искать объявления о сдаче в аренду комнаты. Их оказалось немного и везде – только номер телефона, адрес обычно не указывался.

Я позвонил на один из номеров, и мне ответил приятный женский голос. Мне сказали, что я могу приехать к ней на Allison Avenue, 127. Почтальон Центра, вьетнамец, развозивший почту, предложил подвезти меня. Когда мы подъехали к дому, он спросил, то ли это место. Убедившись, что адрес тот, что указала мне миссис, мы попрощались.

Я уже собирался войти в дом, когда зазвонил колокол большой католической церкви, стоявшей в ста метрах от дома. Под влиянием шестого чувства, я подошел к высоким дверям церкви. Внутри никого не было, это был «иной мир»: полутьма, прохлада, тишина… Я увидел статую Христа на возвышении. Он печально смотрел на меня, будто понимая, что творится у меня на душе. Я замер, а затем стал искренне просить помочь мне найти комнату в этой далекой стране.

Когда я вошел в дом, то понял, что это пункт помощи поселения для пуэрториканцев. В прихожей было немало латиносов и говорили они на испанском, причем все одновременно. Вначале я смутился, но, успокоившись, встал в очередь, как законопослушный «пуэрториканец». Посетителей принимали в трех разделенных кабинах. Когда дошла моя очередь, меня пригласили в среднюю кабину. Там сидела молодая женщина. Едва я заговорил, как она спросила:

– Это вы звонили мне сегодня? Я узнала вас по голосу.

Я признался, что я не пуэрториканец, а из бывшего Союза. Она же призналась, что по национальности является украинкой, замужем за пуэрториканцем Риверой. На русский язык она не перешла, и мы продолжили conversation in English.

Взяв мои газеты, она долго просматривала их. Не найдя ничего подходящего, принялась обзванивать гостиницы. Наконец она нашла мне гостиницу за 35 $ в день. Вдвое дешевле нынешней, но и эта цена была мне не по карману. Я поблагодарил ее за помощь и уже направился к выходу, как вдруг, будто под влиянием неведомой мне силы, вернулся и положил перед ней газеты со словами:

– Пожалуйста, просмотрите еще раз!

Я поразился своему поступку, сам себя бранил в душе за настырность. Но, о Чудо! Она вдруг увидела одно объявление, которое раньше никто не замечал: в двух кварталах отсюда сдавалась комната за 9 $ в день! Причем, был указан адрес, что значительно облегчало процесс переговоров с хозяином.

Она воскликнула:

– Обязательно дайте мне знать о результате. Я за вас болею!

Я двинулся быстрым шагом вверх по улице и вскоре нашел указанный в объявлении дом. Это был типичный американский двухэтажный дом с жилым чердаком. На мой звонок дверь открыл высокий бледный пожилой человек (бывший американо-канадский таможенник, как я потом узнал). Он терпеть не мог латиносов и черных (как уже потом признался) и с первого взгляда принял меня за одного из них (за латиноса, конечно). Поэтому он сухо спросил, что мне угодно.

Но после моего ответа он понял, что я «европеец» и вежливо пригласил меня пройти в дом и посмотреть комнату на втором этаже. Она меня вполне устраивала: кровать, шкаф, стол со стулом, маленький холодильник, комод с зеркалом. Душевая и кухня были общими, но и это не смутило меня.

Просторная кухня с большой газовой плитой и посудой впоследствии, в течение трех месяцев сослужила мне добрую службу: я с удовольствием готовил себе все, что хотел и вдоволь ел.

 

 

Сударыня, а не пошли бы Вы вон?!

 

Благодаря близости расстояния до Нью-Йорка, я имел возможность многократно исследовать этот многоликий мегаполис, прогуливаясь по его улицам и музеям до вечера. Я убедился, что Нью-Йорк неисчерпаем, за что он и получил прозвище «город, который не спит». Кстати, во время одной из таких прогулок я случайно забрел в очень интересный «зал вуайеризма». Но об этом позже. А пока позвольте рассказать о другом забавном эпизоде.

Как только Новикова узнала, что я «проторил дорожку» в Нью-Йорк, она решительно заявила: «Я поеду с тобой». Она действительно была неутомима в поисках нового, и мне это в принципе было на руку: по ее инициативе я посещал разные новые выставки, о которых узнавала Новикова.

Однажды мы купили билеты в Metropolitan Museum: один из крупнейших в мире музеев. Там были выставлены большие коллекции экспонатов древнего Египта, древней Греции, Рима и других стран, прославившихся своим древним периодом. В одном из залов я решил сфотографировать одну картину. Я спросил разрешения у охранника музейной экспозиции. Он ответил, что снимать можно, но только без вспышки. Я заблокировал вспышку и сделал кадр. Новикова ревниво отреагировала: «Я тоже хочу это сфотографировать», на что я сказал, что со вспышкой не разрешают. Оказалось, что в ее аппарате вспышка не блокируется. Но она никак не хотела отказываться от своей цели и решила попросить разрешения у охранника. Я посоветовал ей другой вариант: сделать снимок без разрешения, а когда охранник подойдет и сделает ей замечание, извиниться и сослаться на то, что она не знала об этом правиле. Но она упрямо пошла к охраннику за разрешением.

Он ей, естественно, отказал. И тогда она все же сфотографировала со вспышкой. Увидев такое безобразие, охранник сказал ей ласковым тоном:

– Would you please leave the room, madam? – что означает: «Не угодно ли Вам покинуть комнату, сударыня?» Поскольку она плохо владела английским, то не сразу поняла, что он ей сказал. Ее очаровал его вежливый тон, и она продолжала ему улыбаться. Но я ей перевел:

– Тебе говорят: пошла вон, – специально утрировал я.

– Врешь! – не поверила она.

Но когда охранник, все также вежливо указал ей на дверь, ей пришлось подчиниться.

Но не всегда Новикова сопровождала меня в поездках по Нью-Йорку и, слава Богу. Ведь ее настырность иногда «доставала» меня.

Так, однажды ей «приспичило» поесть в Нью-Йорке русского борща (!) Она обошла несколько кварталов, и я при этом тащился за нею (но не от нее). В другой раз она увидела парад немцев и полчаса разговаривала с ними по-немецки, я же ничего не понимал, но дал ей потом один полезный совет:

– Когда разговариваешь, не жестикулируй перед лицом собеседника, – чем очень разозлил ее.

 

Пешком через весь Нью-Йорк

 

В тот год я сделал для себя открытие: фотодело – это здорово! Тем более, что было, что снимать. Подобно репортеру-фотокорреспонденту, я фотографировал все, что вижу: здания, людей, машины, даже аварию. Запомнился «инопланетянин», за которым я устроил фотоохоту.

Был солнечный день, суббота. Я приехал из своего Нью-Брансвика в Нью-Йорк. На Бродвее, на противоположной стороне улицы я увидел странную фигуру – с золотой головой и в золотом плаще. Ростом это существо было выше двух метров, а форма глаз была как у стрекозы. Когда я подошел вплотную к этому гуманоиду, то смог рассмотреть и понять весь фокус. Голова была искусственной, поставленной на собственную голову. Плечи были сделаны на уровне настоящей головы, а лицо можно было разглядеть сквозь сетку. Оно было на уровне груди инопланетянина. Рядом мирно болтали четыре копа со всеми положенными им аксессуарами: пистолетом, дубинкой, наручниками и еще какими-то штучками. Они не обращали внимания на это чудо, стоящее в двух метрах поодаль. Зато я обратил и даже очень. Я спросил:

– Могу ли я сфотографировать вас?

Инопланетянин без слов отвернулся от меня. Но этот немой ответ меня не устроил, и я зашел с тыла и вновь обратился с вопросом. Инопланетянин развернулся и пошел по улице быстрым шагом.

«Э, нет, не уйдешь», сказал я сам себе и устремился за ним. Я решил применить военную хитрость: перейдя на другую сторону улицы, я развил скорость и обогнал эту «стрекозу» (а может стрекозла?) и пошел ему навстречу. Спрятавшись за фонарным столбом, я, как настоящий папарацци, стал поджидать его. Когда этот несчастный поравнялся со столбом, я выскочил и шмальнул кадром. Он был в шоке (в ж…) от этого, попытался увернуться, но было поздно.

В другой раз я слонялся по Нью-Йорку допоздна. Уже стемнело, но город был залит искусственным светом и толпы туристов бурным потоком струились по улицам. На одной малолюдной улице я вдруг увидел женщину, одетую слишком откровенно: на ней была очень короткая кожаная юбка и кожаная курточка нараспашку, откуда выглядывали ее прелести. «Ого, на охотника и зверь бежит!», сказал я себе и вновь устроил засаду за столбом. Она шла прямо на меня, и в нужный момент я выскочил из-за столба и произвел свой «выстрел». Кошмарным сюрпризом для нее было не только мое внезапное появление с фотоаппаратом на прицеле, но и яркая вспышка (я не убрал вспышку, потому что было темно). Она вскрикнула, но я быстро нашелся: сделав рукой реверанс, я сказал:

– I am sorry. But you are so beautiful, madam! («Простите, мадам. Но вы так красивы»).

Она одарила меня снисходительной улыбкой и ушла «на работу», на свою охоту.

А теперь позвольте мне рассказать про свой пеший марафон через весь Нью-Йорк. Идея это возникла в моем сознании внезапно, когда я увидел издалека башни-близнецы Всемирного торгового центра. Да, да, те самые, которых через 3 года не стало. Но тогда, в 1998 ничто не предвещало их трагической гибели. Это были самые высокие небоскребы Америки и символизировали собой благополучие и процветание. Они напоминали два пальца, выставленные в знак победы – V (victory). Я был на окраине Нью-Йорка и едва смог различить их с такого расстояния. Наверное, между нами было около 20-ти километров, но я решил идти к ним, не сворачивая.

Я шел около пяти часов и изрядно устал. Помню парк имени Вашингтона с красивой аркой на входе. Помню улицу, на которой как на парижском Монмартре в ряд выстроились художники и продавали свои картины. Помню красивые фаэтоны, запряженные парой лошадей. С одной женщиной-кучером я сфотографировался. Я покупал себе то воду, то мороженное, то вареную кукурузу. Наконец я стоял у подножия этих зданий. Они были настолько велики, что вверх было страшно смотреть. Я стал фотографировать их снаружи, затем вошел и снимал изнутри.

В это время ко мне подошла молодая афроамериканка и стала что-то говорить мне. Я расплылся в улыбке, вообразив себе, что я ей понравился, и она хочет со мной познакомиться. Но постепенно до меня стал доходить смысл ее слов:

– Вы слышите, сэр? Вы слишком детально фотографируете наш интерьер. Если вы хотите продолжать фотографировать, подойдите, пожалуйста, в отдел безопасности и дайте объяснения о причине вашего интереса.

Я струсил и быстро ретировался. При выходе я принципиально сделал еще один снимок изнутри. Я был возмущен в душе. И напрасно. Сейчас я понимаю, что эти меры предосторожности не были лишними. Ведь на здания потом покушались и не безуспешно. Помню трагические кадры, передаваемые CNN на весь мир: горящий небоскреб и женщина, машущая большим полотенцем в надежде на помощь. Но помочь ей и многим другим, попавшим в огненную ловушку, не удалось. Я ее не забуду.

С этого момента история человеческой цивилизации резко повернула в сторону войн. Началась война на Востоке, которая разоряла Запад и Восток одновременно, но с той лишь разницей, что Запад тратил от избытка своего богатства и воевал на чужбине, а Восток терял своих мирных жителей, музеи с бесценными сокровищами, богатейшие в мире библиотеки, промышленные объекты. Это очень и очень печально. Но тогда, в 1998 году казалось, что мир и порядок незыблемы.

 

 

Смелей, красавчик!

 

Во время другой прогулки по улицам Нью-Йорка я увидел деревянную лестницу, на перилах которой горели красные лампы. Я не придал этому значения и пошел вверх по лестнице. Я попал в полутемный зал, в котором стояло несколько цилиндрических будок, похожих на телефонные. На крыше каждой будки сидела полуобнаженная девушка – латинос, афро или англосаксонской внешности. Каждая стала зазывать меня к себе:

– Смелей, красавчик! Иди ко мне.

Завороженный райской картиной, я шагнул к одной из них и вошел в будку. Но наткнулся на стену, разделяющую будку по вертикали пополам. В этой перегородке было застекленное окно. Со стороны девушки на окне была занавеска, так что она могла задергивать либо отодвигать ее. Через стекло девушка сказала мне:

– Купи жетоны и бросай их в щель. Я буду танцевать для тебя.

Я вышел и подошел к здоровенному охраннику, афроамериканцу.

– Где я могу купить жетоны? – спросил я у него. Он надменно указал мне на кассу. Я купил жетонов на 20 долларов и вернулся в будку.

Как только я бросил жетон в щель разделяющей нас перегородки, девушка отодвинула занавеску и стала исполнять эротический танец. Она была настоящим психологом: видя азарт в моих глазах, она периодически задвигала занавеску и кричала мне:

– Бросай жетон!

За пять минут я «спустил» все жетоны и пошел покупать новые. Но зашел я уже не к ней, а к афро. Все повторилось ,и я вновь вышел за жетонами…

Но вскоре я опомнился и сказал себе: «Меня дома ждут жена и дочь, а я тут вуайеризмом <!-- [if !supportFootnotes] --> [1] <!-- [endif] --> занимаюсь?!» Хотя, такого у нас точно не увидишь…

Прощаясь с танцовщицей, вылезшей на крышу своей будки, я стал делать ей комплименты, но тут афро-охранник грозно кашлянул, дав мне понять, что с танцовщицами разговаривать (и договариваться) не разрешается. Не солоно хлебавши, я пошел к выходу как законопослушный американец.

<!-- [if !supportFootnotes] -->

<!-- [endif] -->

<!-- [if !supportFootnotes] --> [1] <!-- [endif] --> Получение удовольствия от подглядывания за чьей-то интимной жизнью

 

 

Бесплатный концерт Азнавура

 

Однажды, в очередную субботу, я приехал в Нью-Йорк и долго гулял по улицам. Увидев шикарные лимузины, подъезжавшие к отелю "Marquis Mariott”, я зашел внутрь и поднялся на прозрачном цилиндрическом лифте на 27-й этаж. Затем съехал на 15-й, затем поднялся на 21-й. У каждого этажа была своя достопримечательность: кафе, магазины либо аттракцион.

Наконец я съехал вниз на 3-й этаж и увидел, что из концертного зала на антракт вышли зрители. Одни курили, другие пили напитки. Я подошел к симпатичной молодой женщине и спросил, что здесь идет. Она объяснила, что сейчас будет продолжение концерта французского шансонье Шарля Азнавура. Мы разговорились, и я даже начал воображать продолжение нашего знакомства…

Но тут подошел ее boyfriend и я тактично отошел. Когда публика пошла в зал, я вместе с ними тоже вошел и сел на свободное место. Никаких контролеров. Ай да Америка!

Погас свет и на сцену вышел Шарль Азнавур. Я скрестил руки на груди и сказал себе: «Хлопать не буду. Они отняли у нас Карабах!»

Но спустя всего пять минут я бешено аплодировал, громче всех. Ведь эти песни я когда-то слушал на магнитофонной записи. А когда он пел песню о матери, у меня даже слезы навернулись.

Когда концерт закончился и Азнавур стал кланяться аплодирующей публике, я подошел к краю сцены и стал фотографировать его и его дочь, оркестр.

Решив, наверное, что я представитель прессы или тоже армянин, он несколько раз поклонился мне персонально. Я и раньше слушал его песни с восторгом, до того, как его соплеменники подняли восстание в Карабахе и отняли его у нас. Но в начале концерта я набычился и с неприязнью ожидал на сцену этого всемирно известного певца, помня, что он один из них. Но это было глупо с моей стороны. Там, где спорт и искусство национализм неуместен. Я поддался очарованию музыки и смысла слов. Вот что делает музыка! Прав был Цицерон, который сказал: «Когда гремит оружие, законы не работают», а современники потом перефразировали его слова так: «Когда стреляют пушки, то музы молчат». Я позволю себе еще раз перефразировать его слова и закончить описание этого эпизода фразой: «Когда поют музы, то пушки молчат».

 

 

 

 

 

 

 

                                           

Комментарии (0)

Добавить комментарий