Открыть меню

Из сборника "Новруз моей души"

#

РАУФ НАСИРЛИ

Причина

Удары сыпались с поразительной периодичностью, но в пылу схватки он не ощущал боли. Она придет позже, медленно нарастая, превратится сначала в саднящую, а затем, пульсируя, станет усиливаться и окутает все тело. Прямой в голову ослабил ноги и отбросил Ильдрыма назад к стене. Удар каблуком ботинка в бок вышиб воздух из легких, а атакующие и не думали останавливаться.

«Откуда в вас столько ненависти?» - успел подумать он, прежде чем упал на одно колено. – «Вы же мерзость, грязь. Где вы вообще беретесь такие?»

Прикрыв голову и часть корпуса в боксерской стойке, Ильдрым пытался блокировать и отвечать на удары. Но особого эффекта это не возымело - слишком велик был перевес сил: на него наседали четверо. Лет по двадцать, определил он на глаз, когда эти подонки, приставали в малолюдном переулке к девушке. Встревать не хотелось, но по опыту предыдущих подобных вспышек благородства он знал, что все равно не сможет пройти мимо. Тем более, она совершенно не была похожа на девицу легкого поведения. Здесь хоть как-то еще можно было себя оправдать, что, мол, профессия такая, рисковая. Хотя и это, наверное, не правильно…

Девушка, - молоденькая, в возрасте его дочери, была красивой и удивительно бесстрашной. Ее взгляд был полон достоинства и уважения к себе. Хотя руки у нее дрожали, и это было естественно. Вначале она пыталась объяснить своре, что не собирается заводить уличное знакомство. Но когда увидела как за нее лупят незнакомого человека, то загородила его своим телом. Несколько секунд передышки позволили Ильдрыму подняться на ноги. Увидев как один из парней отшвырнул девушку в сторону, он что было сил ударил того кулаком в висок и вырубил.

Отступать некуда. За спиной стена. Одолеть этих подонков нереально. Продержаться бы пока девушка убежит, а еще лучше позовет на помощь. Она не бросит его здесь. Это он понял по полному благодарности взгляду, брошенному на него перед тем как она скрылась за углом.

***

— Сынок, открой глаза. Слышишь меня, сынок.

Голос возвращает к сознанию. Рядом двое пожилых людей в белых халатах. Один возится со шприцом, другой почему-то бьет по щекам. Взгляд Ильдрыма упирается в белую обшивку потолка фургона. Качка не дает сосредоточиться. Как бы издалека доносится сирена скорой помощи – протяжный такой звук, саднящий. Неподалеку плачет девушка. Но он ее не видит. В памяти всплывает образ незнакомки и тот последний брошенный на него взгляд. Не подвела, позвала таки на помощь. Не струсила.  Не плачь незнакомка. Все будет хорошо…

Старик не унимается: «Открой глаза, сынок? Помнишь что-нибудь?»  Руки медленно повернули Ильдрыма набок. Игла вонзается чуть ниже поясницы, но он не чувствует рези. Очередная лавина боли в груди гасит сознание.

— Не довезем, - сказал белый халат. - Травматология не примет тело. Им не нужны проблемы со статистикой. К тому же он журналист. Видишь на удостоверении написано «press»? Может, сумеем оформить его в Республиканской?..

— А другого с пробитым виском куда повезут? Не сказали?

—Наверное, в Семашкинскую больницу. Бригада ждала разрешения судмедэкспертов. Отвезут труп, когда разрешит полиция.

***

Каменная плита в аллее Шяхидляр хиябаны вобрала холод мартовской ночи и теперь щедро делилась им с Ильдрымом. Он здесь уже несколько часов. Сидит и смотрит неотрывно на обелиски павших в Карабахской войне. Холодно. Тонкая подошва ботинок почти не защищает от стужи. Ноги окоченели.  Он поднял воротник пальто, но и это вряд ли поможет.

В этот утренний час в аллее, как правило, никого не бывает. Позже возможно кто-то и появится. Приходят в основном только близкие похороненных здесь людей. Матери, отцы, сестры... Если кто-то из бойцов успел жениться, то и их рано овдовевшие и теперь совершенно седые жены. С каждым годом все реже в аллее героев появляются старики. Уходят они. Умирают. Воссоединяются с душами сыновей. Хотя прошло не так много лет. Всего двадцать с лишним.

Всего двадцать с лишним, а я и не помню, как вас всех зовут. Намик, Фаик, Афганец…

— Ты не можешь помнить. Взвод сформировали и сразу бросили в бой. Мы и там, в Карабахе часто путали имена и называли друг друга «гагаш», братка.

Ильдрым никак не отреагировал на обращение. Да это и не могло быть обращением. Он здесь один. Примерз к обледеневшей плите и разговаривает сам с собой.

Поправив складки пальто, он поднялся и в последний раз бросил взгляд на мраморные плиты.

«Я слишком часто с ними. То и дело хожу сюда и шатаюсь среди могил. Надо их отпустить. Пусть покоятся с миром. Я терзаю их своими воспоминаниями. Это чувство вины… Но я не сумасшедший. Я нормальный. Как же холодно. Пересидел на морозе. Сейчас потянутся первые посетители. Надо идти». 

—Взвод, равняйсь! Смирно. Равнение на командира…

«Не делайте этого ребята. Не истязайте душу. Не надо. Она и так болит. Я виноват перед вами. Знаю, что виноват. Жил с этим все эти годы. Вас нет, а я живой. Отпустите меня. Не будьте жестокими.

Ильдрым направился по аллее в сторону выхода с кладбища.

— Командир, мы тебя не осуждаем. Не ты в нас стрелял. Не ты убивал. Каждый тогда поступил так, как должен. Если ты не отправился с нами на фронт, то значить у тебя на то были причины. Если мы оказались там, то значить у нас были свои причины, свои мотивы.

— Нет. Ты не понимаешь, - крикнул Ильдрым в пустоту. – Ни одна причина не может быть выше человеческой жизни. Вас нет, а я живу. Какими мотивами оправдать это? Как объяснить?

— Не надо ничего объяснять, командир. Мы все знаем. Ты не смог, и этим все сказано.

— Что вы знаете, ребята мои дорогие? Не смог что именно?

Голос ответил не сразу, но звучал твердо: «Если бы и ты отправился тогда с нами на войну, то, наверняка, лежал бы здесь, возле нас… Кто от этого выиграл бы? Кому стало бы легче? Нам? Нет. Поверь, за две недели подготовки взвод успел тебя полюбить. Тебе самому? Вряд ли. Твоим родителям? Совсем уж вздор. Твоя смерть не приблизила бы нас к победе. Но из нашего взвода выжил хотя бы один человек».

—Да, я выжил. Но… Не знаю, поверите ли вы мне…

— Нам не надо верить тебе, командир. Мы знаем. Мы все знаем. Ведь мы неживые. А отсюда и обзор другой и перспектива лучше.

— Да. Вы правы. Обзор другой. Тогда вы знаете, что все эти годы я не жил. Не мог себе простить, что забрал тогда документы. Но и не забрать тоже не мог. Не мог... – Ильдрым заплакал. Его стон проникал в черный мрамор обелисков, словно вода просачивалась в материю. Даже отягощенные снежным покровом деревья будто ожили и зашевелились. С ветки сосны беззвучно упал белый ком. По безлюдному кладбищу прокатился едва заметный порыв ветра, скользнул по надгробиям, обдал холодом и унесся по аллее прочь. Сзади послышался хруст.  

С большим трудом Ильдрым заставил себя обернуться и … Погибший взвод замер в боевом построении. Словно живые, парни стоят так же, как в те злополучные мартовские дни девяносто второго на плацу в ожидании отправки на фронт. Возле каждого отделения свой командир, которых в свое время тщательно подобрал Ильдрым. А во главе колонны замкомвзвода, - Афганец. Тела всех изуродованы до неузнаваемости, а на лицах улыбка. Под засохшими пятнами грязи и крови виднеется армейская форма светлого желтовато-зеленого цвета, которую им раздали на военном складе из бывших советских запасов.

Ильдрымом овладел ужас. Животный страх, сковал тело. Если это сумасшествие, то пусть оно полностью заполнит его всего, и он будет знать, что болен. Он смирится, но так хотя бы появится ясность. Больных должны посещать видения. Но только больных. Не может человек в здравом уме видеть и слышать давно погибших людей. И чувством вины за ошибку двадцатилетней давности этого не объяснить.

«Место хорошее. Соответствующее. Вроде парк, но все же кладбище. И время подходящее – раннее утро. Кладбищенская тишь. Когда еще сходить с ума как не сейчас и не здесь?» - подумал он. Мысли проносились со скоростью ветерка, только что слизнувшего снег с надгробий: «Надо бежать. Куда-нибудь, без оглядки, туда, где есть люди. Пусть они посмотрят мне в глаза, и по их взгляду будет ясно безумен ли я. Пусть они двигаются, разговаривают. Живые должны двигаться и разговаривать. Пусть они будут такими, какие есть, какими должны быть люди. Не изрезанными, с обрубками вместо рук и ног и лоскутами кожи в оголенном паху, а с нормальными телами. Люди не могут быть столько чудовищно истерзанными».

— Ребята… - голос дрожал. По щекам Ильдрыма текли слезы. Он не плакал, просто был не в состоянии остановить этот поток. – Ребята…

— Командир! – толпа медленно двинулась к нему. Бойцы шли спотыкаясь. Многие хромали, а у одного вместо ступней торчали культи, отчего походка выглядела несуразной.

Ильдрым замер. Он зажмурился от страха, но затем широко открыл глаза и с улыбкой произнес: «Я готов. Вы имеете на то право». Однако бойцы, словно после долгой разлуки, принялись его обнимать и хлопать по плечу.

— За что, ребята? Ведь я вас предал? За что?!

— Прекращай, командир, - сказал замкомвзвода. – Никто из нас не в обиде. Ты сделал то, что должен был. И жил ты достойно...

***

Как же он устал жить с этим всепожирающим чувством вины. Вины за ребят, возле которых не оказался в момент их смерти, рядом с которыми не лег сам, которых он, возможно, мог бы вывести из окружения, если бы… остался их командиром. Ведь они верили ему. Поверили и записались именно в его взвод. Они что-то увидели в его глазах, услышали в голосе, которыми он отдавал приказы, понимали, что с ним можно идти в бой.

Неполных три недели потребовались для того, чтобы батальон, сформированный из добровольцев, отправили в Кельбаджарский район. И этого времени оказалось достаточно, чтобы он сдался, не выдержал натиск родных и забрал документы...

Нет. Это не правда. Он хочет так думать. Ведь если признать, что на фронт он не отправился, уступив уговорам матери, то от этого его вина приобретет вполне четкие очертания, и весьма точно его охарактеризует. Маменькин сынок – вот кем он был бы в этом случае. Тряпка, спрятавшаяся под материнской юбкой. Да, в этом определении есть четкость, но отсутствует правда. Он-то знает, что причиной отказа отправиться добровольцем на фронт таилась в другом. В чем угодно, но только не в мягкотелости, уступчивости, а тем более не в трусости. Он безумно любил свою мать, но никогда не поддался бы на уговоры. Только не в этом вопросе. Слишком сильной была в его душе жажда мести за безвинно убиенных мирных жителей Ходжалы. Именно эту ярость и чувствовали в нем все пришедшие в пункт сбора после той трагедии. Они как и он пришли записаться добровольцами в армию.

Ильдрым берег тайну как мог. Никому не рассказывал о своем решении. Лишь другу, к которому заходил каждое утро, чтобы переодеться в военную форму. Бушлат, ботинки и рюкзак с амуницией – все, что ему требовалось тогда. Но день отправки новосформированного батальона в Карабах каждый раз почему-то переносился, и Ильдрыму вновь и вновь приходилось возвращаться вечерами к другу, надевать гражданскую одежду и брести домой.

О намерении Ильдрыма родители узнали случайно. Кто-то из сокурсников увидел его на плацу и сообщил об этом товарищам в институте. Те, в свою очередь, рассказали на занятиях преподавателям, а последние поспешили нашептать новость его отцу, который работал в там же. Конспирация не дала результатов, и кошмар наступил довольно быстро. К каким только приемам не прибегали родители, чтобы препятствовать поездке. Отец что-то говорил о продолжении рода, который может прерваться, если погибнет единственный сын, а мать - о сыновнем долге перед нею лично. Но он так и не признался в своих планах и ничего не сказал о том, что может отъехать в Карабах вместе со своими взводом в любой день. Как и прежде он выходил по утрам из дому с дипломатом и в костюме, по пути переодевался и шел в военную часть, где в долгие часы ожидания молил в душе о скором завершении этого ада. Но так продолжалось ровно две недели. А далее случилось нечто такое, что изменило всю его жизнь.

21 марта 1992 года. Ильдрым никогда не забудет этот день. Азербайджан отмечал Новруз байрам, только праздничным он не был. С фронта продолжали поступать гробы с молодыми ребятами, и каждый день в десятках семей по всей стране наступал траур. Кто-то терял сына, кто-то лишался мужа или брата, кто-то оставался сиротой. Азербайджан сражался, скорбел по павшим и незаметно привыкал к потерям.

Но так было до февраля того же года. Случившаяся незадолго до описанных событий Ходжалинская трагедия обожгла всех. Обожгла настолько, что люди сразу даже не осознали масштабы и тяжесть происшедшего. Страшная статистика в газетах появилась позже: 613 погибших, из которых 83 ребенка, 106 – женщин и 70 стариков. Восемь семей полностью уничтожено, так, как будто бы и не было их вовсе, как будто бы и не жили они на свете, не смеялись и не радовались жизни. 150 человек пропало без вести, а 1 275 - стали заложниками. Число раненых достигло 487 человек и 76 из них были детьми. Как можно осознать все эти смерти? Как принять их?

26 февраля 1992 года Ильдрым впервые в жизни зарыдал. Не заплакал, а именно зарыдал, так, как обычно это делают женщины. Надрывно, с болью, запершись в ванной комнате и прикрыв лицо полотенцем. Он плакал со стоном, со скрежетом в зубах, с непреодолимым чувством обиды и диким желанием отомстить. Плакал беззвучно, так чтоб его не услышали мать и отец с ужасом наблюдавшие страшные кадры трагедии по телевизору.

Мужчины не плачут. Нельзя. По статусу не положено. Этому Ильдрыма еще в детстве учил отец, заметивший как-то слезы в глазах пятилетнего сына у которого в детском саду кто-то постарше отобрал игрушку. Тогда от отца он получил одно из первых назиданий, которым руководствовался всю жизнь - мужчины не плачут. Мужчина должен быть сильным, а плачут лишь слабые. Мужчина не может быть слабым. И Ильдрым старался соответствовать ожиданиям отца. Начал он со своего обидчика, на следующий же день побил забияку и вернул игрушку.

Но 26 февраля 1992 года  Ильдрым забыл об отцовском назидании. Он беззвучно кричал от боли, а в голове коренилась лишь одна мысль – отомстить. Виновники этого злодеяния должны понести наказание. Их искалеченными трупами должны быть усеяны карабахские взгорья, так как там лежали тела безвинно убиенных ходжалинцев – обгоревшие старики, беременные женщины со вспоротыми животами, дети с отрезанными носами, ушами и выколотыми глазами. Он сделает это. Он отомстит. Отомстит, даже если за это придется отдать свою жизнь. С этой мыслью Ильдрым и многие другие молодые ребята и записались добровольцами в армию…

И вот спустя почти месяц с тех событий в Азербайджане наступил Новруз байрам. Утром отец предложил поехать всем на дачу. Он уже смирился с решением сына и перестал отговаривать. Понимал, что бесполезно. Но мать продолжала упорно твердить свое, и ее натиска вполне хватало, чтобы расплавить металл. Она практически перестала есть, ни с кем не разговаривала и обращалась к Ильдрыму только с тем, чтобы в очередной раз упрекнуть в предательстве. Предательство – именно так она называла к желание идти воевать. Но… она согласилась поехать на дачу, чем немало удивила отца, а тем более самого Ильдрыма.

Несмотря на весну, день выдался снежным. Ветра не было, и мать приготовила еду во дворе на костре. Это был самый вкусный себзи-плов, который Ильдрым когда-либо ел в жизни. Из черной от сажи алюминиевой кастрюли валил густой пар. Запах стоял неописуемый и никто не нарушал тишину. Спустя многие годы Ильдрым регулярно возвращался в воспоминаниях к тому застолью. Не праздничный ужин, а пикник, просто прием пищи на свежем воздухе. Они радовались, что ненадолго сумели уйти от городской суеты, остаться наедине друг с другом и не думать о войне, потерях и потерянных землях. Они не праздновали. Праздник и боль в душе – вещи несовместимые.

Ильдрым ел, улыбался и мысленно он прощался с родителями и всеми, кто был ему дорог. Он не собирался возвращаться с той войны. Чувствовал, знал, что не вернется, но был уверен и в другом: прежде он заберет с собой на тот свет пару тройку врагов. Смотря им в глаза, он тихо прошепчет: «Это вам за Ходжалы», а затем вырежет сердце нелюдям, и будет наслаждаться кровью, сочащейся сквозь пальцы на промерзлую землю. Так думал двадцатиоднолетний не нюхавший пороха юнец.

Событие повлиявшее на решение Ильдрыма произошло вечером того дня. Автобус загородного маршрута на остановке так и не появился. Дачники давно привыкли к тому, что пользуясь безнаказанностью и отсутствием контроля, водитель общественного транспорта выезжал в рейс по какому-то одному ему известному графику. Но в праздничный день он решил вообще не работать и семье пришлось целый час простоять на морозе в ожидании автобуса. Мимо пронеслись несколько пустых иномарок, но никто не предложил подвезти. А ведь это было так естественно. Дорога-то одна и автомобили все равно проехали бы мимо поселковой остановки, откуда отправлялся другой автобус в город. Притормозить, предложить пожилым людям помощь, просто так, за спасибо, так как всегда – это же так просто. Оно этого не произошло и мать с отцом решили пешком идти в поселок.

Шли молча. Лишь отец пару раз едва слышно ругнулся вслед проезжающим машинам. Матери было сложно передвигаться по заснеженной дороге, но она не проронила ни слова. Даже ни разу не взглянула на Ильдрыма. Но лучше бы она хоть как-то выразила свои чувства. Ему стал бы легче, что ли?.. Она могла посетовать на бесчувственность людей. Могла бы ненароком, фразой брошенной в пустоту этой проклятой дороги, сказать что-то об уважении к пожилым и о том, что эти правила всегда свято чтили в Азербайджане. Но она молчала, и в этом оглушающем безмолвии слышался такой укор. Лишь изредка мать останавливалась, прижимала руку к груди. В эти мгновения Ильдрым понимал, что ее вновь мучают боли в сердце.

Вечер плавно переходил в ночь, а они преодолели лишь половину тех восьми километров, которые отделяли дачи от поселка. Отдыхающие потянулись в городи и автомобилей стало больше, но они по-прежнему безучастно проносились мимо. При этом отец каждый раз недовольно мотал головой, а мать делала вид, что не замечает этого хамства, и продолжала молчать. Показался кортеж из нескольких машин битком набитых парнями и девушками. Из дорогих авто доносилась громкая музыка и крики. Им было наплевать на Карабах и Ходжалинскую трагедию. Они праздновали Новруз байрам. Последняя из машин, не вписавшись в поворот, проехала слишком близком от матери и обдала ее грязью. И здесь Ильдрым не выдержал. Кровь ударила в голову и матерясь на ходу, он рванулся за автомобилем в надежде зацепить ручку двери водителя, и заставить его притормозить. Не получилось. Он поскользнулся и повалился в сугроб. Из машины послышался девичий смех. Ильдрым долго что-то кричал им вдогонку и прекратил лишь когда процессия превратилась в маленькую черную точку вдали.

— Пошли сынок, - сказал отец. Его рука мягко легка на плечо. - Они все равно тебя не слышат. Береги силы. Нам еще долго идти.

Подошла и мать.

— И вот с такими здесь ты меня хочешь оставить? – она не обвиняла, не упрекала ни в чем. Голос был четкий, а слова звучали одинаково ровно, без эмоций. Она не спрашивала, а констатировала факт. – Если эти люди не уважают меня здесь, сейчас, то чего ожидать в будущем, когда тебя не будет… рядом? Хочешь защищать Родину? Хорошо. Но разве Родина не начинается с матери?

Отряхнувшись, она продолжила свой путь по заснеженной ночной дороге.  

В ту ночь Ильдрым не спал. До сих пор он так сильно был поглощен жаждой мщения, что не замечал, как сильно с начала военного конфликта в Карабахе изменились люди. Общество как будто расслоилось на тех, кто был готов не задумываясь отдать свои жизни за Родину, и тех, кто не собирался ничего менять в своей жизни и не задумывался о войне. Подонки были всегда. Их не переделать. Если человеку все равно, что его землю топчет враг, что там, на фронте, погибают молодые парни и девушки, что попирается достоинство всего народа, то стоит ли о таком вообще думать? Но, получается, что думать о них надо и даже необходимо, поскольку подонки опасны. Если даже тебе нет до них никакого дела, если ты живешь не думая о них, не замечая, то это вовсе не означает, что и они тебя не видят. Если ты бессилен и вдруг, ненароком, окажешься на их пути, то они тебя уничтожат. Так, по ходу жизни, без какого-либо зазрения совести, устранят как букашку, мешающую им наслаждаться жизнью. Точно также они чуть не наехали на него, отца и мать. Опят же по ходу жизни, без каких-либо плохих намерений, только потому, что в столь поздний час семья оказалась на загородной дороге,  по которой эти подонки изволили ехать со своего торжества.

Ильдрым как будто протрезвел. События, не вызывавшие у него столь сильных эмоций стали поочередно всплывать в памяти и жалить сердце. Раньше он старался не замечать тех, кто утверждал, что в Карабахе должны в первую очередь воевать сами карабахцы и уже затем - выходцы из других частей Азербайджана. Он бросал им в ответ, что Карабах часть нашей общей Родины и за нее в ответе все мы, но в споры не вступал. Старался уходить от подобных разговоров, поскольку понимал, что их не переубедить. Он даже не пытался понять, что движет этими людьми – трусость или тупость. Резко ограничивал с ними общение и этого оказывалось достаточным для стабильности того внутреннего мира, который он сам себе создал и жил в нем. Но в ту ночь реальность предстала перед ним в ином свете. Есть подонки, которым плевать на происходящее, и которые не просто не задумывались о войне, но и представляли реальную угрозу Ильдрыму и его родным, и есть те, кто, не вдаваясь в философские размышления, брал в руки оружие и воевал за свой дом, своих живых или мертвых родных, друзей.

Как при этом должен поступить он, Ильдрым?

Сегодня, даже по прошествии более двадцати лет с тех событий, у него не было однозначного ответа на вопрос правильно ли он тогда поступил? Он как бы застрял где-то посередине между двумя лагерями своих соотечественников. Записался добровольцем на фронт и всем сердцем был на стороне истинных патриотов Азербайджана, но затем забрал документы, отказался ехать на войну, и этим как бы примкнул к лагерю мерзавцев, которых осуждал. И эта неопределенность терзала его больше всего. А в последствии, когда он узнал, что вверенный ему в командование взвод был полностью уничтожен врагом, жизнь превратилась в пытку…

***

— Командир, ты не виноват, - повторил Афганец. – Ты выбрал свой путь. Не жалей о нем.

— Ребята, почему я вас вижу? Почему вижу только сейчас, ведь я все эти годы приходил к вам на могилы?

Ответ последовал не сразу. Ребята замялись в нерешительности.

— Мы ушли, а ты остался. Но мы не ушли далеко. Не можем, пока кровь наша не будет отомщена. А тебе надо возвращаться, - рано еще с нами.

***

Ритм сердцебиения не менялся, но в нем послышались какие-то новые нотки. Мерный рокот в голове казался привычным и потому Ильдрым сразу уловил сопровождающий удары необычный звук. Изредка до слуха доносился писк автомата где-то с боку. Ильдрым попытался открыть глаза, но на веки как будто были навешаны снаряды от средневековых пушек. Удалось лишь дернуть углом рта и пошевелить пальцем на руке.

— Кажется, он приходит в себя, - услышал он незнакомый голос. – Если сумеет вернуться, то выживет. Видимо, у этого человека есть какой-то сильный мотив в жизни. А может у Бога недостаточно причин, чтобы забрать его сейчас. Кто знает? 

 

* * *

Из сборника "Новруз моей души"

 

 

Комментарии (0)

Добавить комментарий