Открыть меню

А М И Н А. Рассказ

#
 
                                  

   Вернулись с кладбища усталые, продрогшие, промокшие под мелким назойливым колючим  дождиком, от которого некуда было спрятаться, сердитые на молодого моллу  слишком  медленно и старательно  читавшего заупокойные  молитвы, и Самеду было нестерпимо стыдно, когда выяснилось, что поминальный плов еще не привезли из ресторана и пришлось долго пить чай, пока  огромные кастрюли не доставили и наспех сваренный рис не разложили по блюдам. Обычно, поминки в последние годы все устраивали в разных  мечетях города, но одна мысль идти в мечеть, договариваться с администрацией, выслушивать далекие от его состояния слова была ему противна, и он решил устроить поминки дома, благо большая просторная  квартира его вполне  могла вместить сочувствующих.  Он рассеянным взглядом обводил людей, рассевшихся вокруг стола, плохо понимая вопросы, обращенные к нему, невежливо уклоняясь от ответов, отделываясь кивком или хмыканием. Болела голова, он чувствовал себя опустошенным и все что происходило вокруг воспринимал, как некую лишенную смысла, абсурдную инсценировку некогда хорошо начатой пьесы. Он не поднялся из-за стола даже когда гости стали расходиться с трехдневных поминок, подходя к нему и выражая соболезнования…
   С женой он прожил около  двадцати  лет, если точно -  без каких-то месяцев  двадцать. Без каких?.. Он стал подсчитывать, вспоминать, когда они впервые встретились, когда поженились, и вспомнил, конечно –  девятнадцать  лет и четыре месяца, разве такое забудешь? Просто никогда не приходилось уточнять и он помнил, что двадцать. А вспомнив точную дату, стал по инерции вспоминать и все остальное, все еще сидя за столом, безвольно  уронив плечи. Женщины, родственницы, убиравшие посуду на кухне после поминок, время от времени заглядывали в комнату, где он сидел неподвижно, будто заснул, перешептывались, совещаясь: не подойти ли, не помочь ему лечь в постель, ведь нужно отдохнуть, столько намаялся за последние дни, за последние месяцы её болезни? Но поглядев на его неподвижную фигуру, молча отходили, тихо переговаривались,  мыли посуду, стараясь не шуметь, не звенеть тарелками и ложками.
   Он вспомнил её совсем молодую; теперь, когда её не стало, будто что-то сорвалось в его памяти и вспоминать её сделалось легче, потому что за время её тяжелой изнурительной болезни ему  даже в голову  не приходило вспоминать её и своё прошлое, вот оно, их прошлое,  лежит в постели с запавшими глазами, в которых медленно день изо дня угасала надежда. Вдруг он почувствовал, что плачет, слеза капнула и скатилась по тыльной стороне ладони. Он удивился: непривычно расчувствовался, это было не в его характере, просто устал, нервы на пределе. Надо взять себя в руки, подумал он,  обвел мутным взглядом  опустевшую комнату, чистый стол, скатерть и  посуда с которого были давно уже убраны  бесшумно шмыгавшими взад-вперед женщинами, посмотрел на большой портрет жены на стене над телевизором, накрытым белой простыней: давнишняя фотография, она в отличие от многих женщин даже в молодости не очень любила фотографироваться, и вот после неё теперь остались считанные фотографии и одна из них вот эта, где ей немного за тридцать… Он внимательнее посмотрел на фото, нет, тридцать пять, пожалуй… Они не были слишком близки в последние годы, скандалили, ругались, она много ворчала, что бесило его и он уходил из дома к любовнице, и она знала, куда он идет, и знала последнюю его женщину, но прямо ему ничего не говорила;  воспитанная в ханжеской семье, где не принято говорить прямо, а  привыкли  подходить к сути дела окольными путями, она просто придиралась к разным мелочам и постепенно доводила до грандиозного скандала, когда ему хотелось буквально придушить её. Он, трясясь от злости, выбегал из дома, некоторое время  торопливо, будто  за ним гонялись, шагал по близлежащим улицам, стремясь успокоиться и перейти на размеренный шаг, чтобы не пришлось ничего придумывать, если встретит знакомых, которых у него в этом  квартале и в этом их районе было  множество: куда спешишь в такое время? А, так, дело… В пол двенадцатого ночи? А так – просто гуляю, вышел пройтись медленным шагом… Чего и вам желаю…  Что бы вам сидеть дома, не встречаться мне в таком состоянии? Мелькала мысль о любовнице, но он прислушивался к себе, к своим желаниям, к своему телу, и понимал, что сейчас она  его, издерганного, изнервничавшегося не очень интересует, но все же отправлялся, хоть и не очень. А утром от неё шел на работу, плевать на жену…  Детей у них не было, и, выждав первые восемь лет супружества и многое за эти годы  перепробовав по советам и традиционной медицины и  изощренного знахарства  для зачатия, они, не желая разводиться по этой причине и уже привыкнув друг к другу, решили взять ребенка из приюта; взяли  полугодовалого малыша, она сразу же привязалась к нему и могла часами рассказывать о его смышлености, о его жестах, глазах, улыбке, как он тянется к ней, не желая сходить с рук, носилась с ним  по целым дням, временно уйдя с работы, а в десять лет мальчик умер от менингита. Видно не судьба нам иметь ребенка, - сказал он тогда, успокаивая её. Пришлось, однако, повозиться с ней чуть ли не целый год, выводить её из депрессии, водить по  психиатрам, вернее – психиатров водить к ней, потому что вытаскивать её из дома было просто  невозможно. Ну, постепенно, пришла в себя, вошла в колею, вернулась на работу, которую снова пришлось покинуть на время болезни. Он убрал все фотографии мальчика, к которому тоже конечно, привык как к родному сыну. Но он был крепче жены, и  постигшее их горе снес по-мужски. Но однажды, придя в себя после глубокой замкнутости и не обнаружив ни одной  фотографии на своих обычных местах, она вдруг страшно завыла, так что, он, перепуганный прибежал из кабинета на этот нечеловеческий вой. Она лежала на полу и билась в истерике. Пришлось приложить немало усилий, чтобы успокоить и узнать причину, хотел, как лучше, чтобы не замечала, не терзалась, не вспоминала. Пришлось все вернуть, как было. И самому тоже стало тяжело, как будто мальчик умер  снова, умер вторично.  Но когда она уже  со временем  окончательно  пришла в себя, они стали более близки, будто вдруг осознали пронзительно, что никого по-настоящему близкого у них нет на этом свете, кроме них самих, каждую ночь он любил её, и она неистово страстно отдавалась ему, позабыв стыд, некогда сковывавший готовую бурно разлиться любовь, всячески поощряя его, чего никогда до тех пор не было, никогда со дня их свадьбы. Потому что ложная скромность и скованность  в постели, которые в её понимании были  признаками  порядочности, мешали ей полностью получать удовольствие от близости с любимым человеком. Он старался её переубедить, чтобы она поняла, как многое теряет, сама себе устанавливая эту никому не нужную цензуру в поведение, но она была неуклонна, глупо упряма.  И вот теперь… Он понимал её состояние, и был рад, что  их по настоящему вернувшаяся любовь помогает ей  начать жить нормально, выйти из депрессии, от которой он немало натерпелся, когда она подолгу, как сумасшедшая молчала, не реагируя на его слова, не хотела есть и пить, приходилось  заставлять, лежала сутками неподвижно, смазывали тело, чтобы не было пролежней…  Однажды, неизвестно как собравшись с силами – еле держалась на ногах - она полезла в петлю: достала из шкафа его ремень… заснувшей от усталости сиделке, неопытной деревенской девушке еле удалось снять её,   она  в панике позвонила  Самеду на работу как раз посреди важного совещания, он примчался…  вспоминать не хочется…
   Они оба работали в нефтяной компании, точнее – он, занимавший в компании ключевую позицию,   устроил её, свою жену, и она тоже стала неплохо зарабатывать, но после смерти приемного сына, она уже не знала, куда можно тратить деньги -  как это глупо, когда есть деньги, а купить ничего не хочется, ничего не нужно.
   Бурная любовь принесла  собой  столь же бурную до дикости, до безобразия  свою противоположность: она стала безумно, именно безумно, беспричинно ревновать его – к соседкам, к случайным прохожим девушкам, если замечала,  что они мимолетно   посмотрели  на него, к продавщице в магазине, куда он часто заходил за продуктами для дома, к новой молодой уборщице на работе. В то время  у него и в мыслях не было заводить какие-то любовные связи на стороне, она вполне его устраивала, и кроме того, работа была не из легких, требовала постоянного напряжения, решения  ежедневных проблем, новых идей. Её  беспочвенные подозрения, которые она не высказывала прямо, но мелочами  подводила к изнурительным скандалам, стали раздражать и нервировать его, поначалу он думал, что это отголоски  вроде бы прошедшей депрессии, не мог понять, но намеки, далекие, размытые намеки, в конце концов, навели его на верную мысль. Кстати, в это же время сошла на нет  ненадолго охватившая её  необузданная, неудержимая  страсть. Она, сама придумавшая фантастически нелепую причину, стала холодна с ним, стала отдаляться, и вполне логично, что натолкнула его тем самым на желание завести любовницу, которых с тех пор он стал часто менять, потому что по-настоящему его все-таки тянуло к жене. Приходилось пройти  и это препятствие в их совместной жизни,   тяжелое для него препятствие,  несправедливое,  это угнетало и было тяжело еще и потому, что он  никому не мог пожаловаться: её мать так некстати недавно умерла, единственный человек, который мог бы что-то ей внушить, может даже  переубедить.
  Он лежал  одетый – как был за столом – с широко открытыми глазами  на их общей с женой  постели, прикрытый без нужды чьей-то заботливой женской рукой одеялом,  уставившись в потолок, чувствовал давящую тяжесть в груди, слышал, как пошел дождь за окном, не сразу поняв, что это шум бьющих в стекло капель. Теперь все хлопоты на поминках и до, его суета и  нервотрепка  по поводу запаздывания с доставкой поминального обеда, вчерашние переговоры на кладбище о месте захоронения и цене, бесконечные звонки родственников и друзей, на которые приходилось отвечать одно и то же, одно и то же, заказ  автобусов, что должны были повезти и привезти желавших поехать на кладбище и все остальное, мелкое, суетливое, что временно  отвлекало его  от мыслей об умершей, и, казалось, было давно,  много лет назад, а не всего два дня, все это ушло далеко назад, оставив его одного с его утратой. И он не мог ни о чем думать, хотел сосредоточиться на чем-нибудь и не мог, незаметно уснул, напряжение последних дней навалилось, утащило его в сон без сновидений, и он проспал одиннадцать часов, а когда проснулся ему показалось, что он вовсе не спал и в соседней комнате все еще сидят гости, и поминки продолжаются с пустыми разговорами, не имеющими к нему никакого отношения.
   Он лежал неподвижно, прикрыв глаза, вспоминая, что впервые за много месяцев ему ничего не снилось, он попросту провалился в черную дыру сна, и тут послышались знакомые шаги, идущие из кухни сюда, в сторону спальни…
   Он приподнялся  в постели, глядя на проем распахнутой двери  в ожидание, и тут… на пол возле двери упала тень и сразу же  в проеме показалась знакомая фигура, закутанная во что-то белое… саван, что ли… Он без всякого страха, с любопытством наблюдал за ней, уже вошедшей в спальню и приближавшейся к  нему на кровати.
  - Амина, - полувопросительно, полу утвердительно произнес он.
  Она приблизилась, молча освободилась от савана, осталась голой.
  - Что ты? – спросил он. – Ты ведь умерла.
  - Моя душа бессмертна, - проговорила она тихо, так что, он должен был напрячь слух, чтобы услышать.
  - Да, - равнодушно покивал он, - знаю, читал, много раз слышал от вроде бы умных людей. Это что же, следствие того, что ты стала  верующей во время болезни? Или не имеет отношения?
  - Не говори в таком тоне, - сказала она. – Ты  кощунствуешь.  Надо верить.
  - Да, наверное, ты права, но верить надо всегда, а не ударяться в религию только, когда тебе плохо, я так понимаю. А почему ты здесь? Разве только твоя душа бессмертна? Все умирают, и лежат себе потихоньку, никого не беспокоят.
  - Я хотела тебе сказать, что там я видела нашего мальчика.
  Он помолчал.
  - Тебе это все равно? – спросила она. – Ничего не скажешь?
  - Что мне сказать? – он развел руками, потом  внимательно посмотрел на неё, она выглядела как до болезни. – Одно могу сказать: ты значительно поглупела после смерти.
  - Я больше не буду приходить, - сказала она.
  - Хорошо, - сказал он. – Главное не вздумай явиться на свои поминки по четвергам, перепугаешь всех до смерти.
  - Ты такой же, Самед… - произнесла она и не договорила, исчезла.
  Он еще некоторое время полежал в постели, чувствуя, что многодневная усталость еще не покинула его тело – ныли ноги, болели ребра и плечи, будто он долго  таскал тяжести, вспомнил, что понедельник, что надо бы поехать на работу, хотя все его сослуживцы и начальство вчера были на похоронах и никто из них не ждет, что он в такой день явится и будет заниматься текущими делами компании, но оставаться дома сейчас было невмоготу. К её появлению он отнесся как к сновидению, изуродованному механизму   реальности, в которую временно вторглась мистика,  хотя она, Амина  в те минуты стояла перед ним как живая, вполне живая, какой он давно её не видел. Необычно было ощущать в этой квартире свое одиночество, в квартире, что она долгие годы заполняла собой, потом  своей депрессией,  своей болезнью. Честно говоря, за долгие  месяцы её болезни он успел возненавидеть её, она стала чудовищно капризной, и мало кто из сиделок выдерживал больше двух суток, и приходилось искать новых, платить вдвойне, втройне, только бы не уходили, чтобы он мог более или менее спокойно чувствовать себя на работе, не отвлекаться… он чуть не подумал -  «по пустякам»… усмехнулся, приподнялся на постели, опустил голые ноги, не глядя вниз, поискал ими тапочки, пошел в  ванную умываться, увидел на полке под зеркалом в ванной комнате её зубную щетку в стаканчике, вытащил, уронил в мусорное ведерко, умылся, побрился, в голове зазвенел пошлый мотивчик, под который он и закончил свой туалет.
   Он вышел пройтись, мысль о работе прошла как-то сама собой, не хотелось сейчас быть в центре внимания, а если б отправился – это было бы неизбежно. Рядом с домом был уютный зеленый скверик, он направился туда. После ночного дождя воздух был свеж, дворничиха вытирала скамейки подозрительной тряпкой, он не стал привередничать, уселся на одну вытертую, закурил, огляделся. В углу сквера собрались тихие доминошники, деловито перекидываясь дельными замечаниями о ходе игры, малыш на трехколесном велосипеде ездил задним ходом, пока не уперся в скамейку, которую как раз приводили в благообразный вид,  был окликнут и осторожно передвинут вместе с велосипедом, памятник почившему много лет назад писателю был чисто вымыт дождем, так что не наблюдалось обычных следов птичьих испражнений на его  чугунной голове, две девушки студенческого вида, уткнувшись в свои телефоны, активно жевали и поглощали, одновременно делясь впечатлениями об Интернетских новостях, хорошо пахли кусты за спиной, за скамейкой.  Мимо прошла девушка, прошла раз, прошла другой, приблизилась и робко уселась на краешек той же скамейки, на которой сидел Самед. Когда она ходила мимо взад-вперед, он  исподлобья наблюдал за ней,  наклонив голову и видел её ноги в дешевой грубой обуви, и подумал машинально, что Амина никогда не носила такой. А когда девушка присела, он поднял голову и посмотрел на неё и ничего примечательного не увидел – девушка, как девушка, лет двадцати пяти – двадцати семи, со следами нелегкой жизни на усталом лице, в потрепанном, но чистом плаще, который был в моде лет пять назад, маленькая сумочка на длинном через плечо ремешке. Она,  заметив, что он довольно бесцеремонно разглядывает её, смутилась и, заикаясь,  сказала:
    - Дядя, извините, вы не могли бы мне дать на метро, мне ехать надо, а денег… Вы не подумайте, я  здесь подругу ждала, она обещала придти, принести мне денег, она мне должна, но почему-то не пришла…
  Самед  вытащил из кармана и не глядя, молча  протянул ей купюру.
  Она удивленно посмотрела на деньги в его протянутой руке.
  - Ой, что вы, это много, мне только на метро, вы не думайте, я не нищенка и не беженка, я городская, здесь родилась…
  Тогда он взглянул на деньги в своей руке:  да, в самом деле – многовато, но её слова удивили его.
  - Пойдем, - сказал он, поднимаясь со скамейки. – Я угощу тебя пловом. Со вчерашних поминок остался.
  - Ой, что вы!.. -  машинально стала возражать  она, но не договорила, тут же встала  и послушно пошла следом за ним. Видимо солидный вид Самеда не давал повода тревожиться и беспокоиться о том, что её обманут,  а обещание плова взбодрило её, жизнь на миг представилась в ярчайших, жизнеутверждающих тонах,   есть ей хотелось, какой бы городской она ни была.
   Они вышли из сквера под прицельными дальними взглядами встрепенувшихся пенсионеров-доминошников.
  Он смотрел, как она ела, с аппетитом, не жадно, аккуратно, даже красиво, чем-то  отдаленно напоминая, как ела Амина, задумчиво глядел на нее,  закурил и вдруг неожиданно для себя самого спросил:
   - Тебе не интересно, чьи поминки были?
   Она странно посмотрела на него, не отвечая, и  сейчас  в какой-то миг точно напомнила ему покойную жену в период  депрессии, когда она не отвечала на его вопросы, а он тихо  бесился, сходил с ума, и хотелось придушить её, суку  ненормальную.
   - Ты что молчишь? – несколько  раздраженно спросил он.
  - Можно мне принять душ? – спросила она.
  - Принять… что?
  Он за жизнь привыкший ко всяким неожиданностям особенно со стороны женщин, которых повидал-перевидал, все же опешил.
  Она усмехнулась и, не отвечая, поднялась из-за стола и пошла в ванную, заперлась и почти тут же послышался шум льющейся воды. Он задумался, вспоминая… Теперь даже отдельные её жесты, взгляды, то, как она проводила кончиком языка по верхней губе, сглотнув  во время еды, как дотрагивалась мизинцем до кончика носа, словно проверяя – на месте ли, все это  напоминало ему Амину. И когда она вышла из  ванной, всеми повадками и походкой все больше напоминая покойную жену, и они оба вполне  естественно оказались в постели, она совсем уж неожиданно напомнила ему самые страстные и жаркие ночи с женой, и было все точь в точь, как тогда, одно к одному как тогда, в точности до мельчайших подробностей, когда проснулась в Амине умопомрачительная и фантастическая любовная страсть и неизвестно откуда взявшийся сексуальный опыт.
  - Ты… ты… - только и мог он произнести, отлипнув от неё.
  - Да, - сказала она, одновременно сопровождая кивком положительный ответ, будто одного ответа было мало, и это тоже было женино, что так ему нравилось, пока они жили мирно.
  - Как тебя зовут? – спросил он через силу, боясь услышать ответ.
  - Ты разве еще не понял? – сказала она.
  Он отпрянул от неё, с ужасом глядя на эту девушку, что все больше, все сильнее на глазах у него становилась его умершей женой.
  - Но как!? Как!? – вскричал он.
  - Этого я не могу тебе сказать, - спокойно ответила она.
  - Твой дух… твой образ… твое привидение… не знаю, как сказать… утром приходило сюда, я тогда отнесся к этому, как к видению во сне, но сейчас… во плоти, в чужом теле, это переселение душ? Как ты это сделала?
  - Для тебя это так важно?
  - Конечно, важно! – закричал он.
  - Нет, ты ошибаешься, - сказала она. – Важно, что мы любим друг друга. Я ведь тебе напомнила сейчас  самое важное, разве нет?
  Он помолчал, осмысливая её слова, долго смотрел на это чужое и в то же время очень родное  девичье лицо, мысли мешались в голове, он не знал, что сказать, что делать… Оставить её здесь? Прогнать? Но как, если она именно та, по которой он стал тосковать, едва утратив, несмотря на сложные, неровные, изнуряющие годы, прожитые вместе? Снять ей квартиру и навещать? А она смотрела на него, слегка усмехаясь, смотрела  так, будто мысли его читала.
   Новая Амина стала жить у него.  Боясь пересудов соседей, он поначалу не позволял ей выходить из дома, и домой, вопреки своему ранее общительному  характеру, никого не приглашал, рассчитал долгое время работавшую в доме у них домработницу, дверь, если стучали и приходили без звонка,  не открывал и разговаривал через домофон. Но близкие люди, родные и товарищи понимали его внезапную  нелюдимость, мотивируя  это тем, что он тяжело переживает смерть супруги и старались по возможности не беспокоить, переговаривались по телефону, если была в этом необходимость – по скайпу. На работу отправлялся регулярно, работал по-прежнему добросовестно и там, на службе  особо  не замечали за ним очень уж серьезных изменений в характере; нелюдимость, ярко проявлявшаяся в домашних условиях моментально покидала его, как только он появлялся в офисе с неизменной вежливой улыбкой на лице хорошо позавтракавшего человека. Но друзья не очень ломали голову над такой непонятной метаморфозой и принимали его таким, каким он был, тем более, что именно  таким он всех устраивал: работал продуктивно, уважал командное мнение и принимал участие в мальчишниках, время от времени устраиваемых по различным приятным поводам, а дома… пусть ведет себя как ему заблагорассудится, кого это волнует?..
  А дома появлялись все новые проблемы. Амина, не возражавшая против  домашнего ареста и запрета показывать нос  даже на лестничную площадку,  с каждым днем вела себя все более странно, порой  пугала его,   закоренелого атеиста  не связывавшего  всяческие  отклонения и странности в человеческом поведение с мистикой и потусторонним миром, тем не менее – пугала  его своими странностями. Правда, в вопросах любви она вернулась к тому времени своей любвеобильности и неожиданной опытности, которые тогда поразили его, и он был вполне доволен новой Аминой, мало того – был в восторге, и опять как в былые годы никого не хотел, кроме неё, но в то же время такая  не по годам неистовая любовь изнуряла, истощала, опустошала его, и, несмотря на цветущий вид, который он старался поддерживать, порой на работе, в разгар рабочего дня его неудержимо клонило в сон.
  Вот, кстати, насчет снов… Стала сниться чертовщина какая-то.  Но просыпался среди ночи, или под утро и не мог вспомнить конкретно – что именно, вспоминалась общая атмосфера сна, обволакивающий ужас, что сковывал во сне по рукам и ногам, не давал убежать на ставших ватными ногах, мешал сопротивляться, руки как  из киселя, летал во сне, но высоко взлететь не мог, а нечто ужасное преследовало сухопутным  манером, протягивало какие-то длинные отростки, как ветви виноградника, вот-вот схватит за ноги, оторвавшиеся в полете от земли всего на каких-то полметра, не больше. Делал усилия, чтобы взлететь повыше, но кончалось плачевно: преследователь, переняв опыт за долгие минуты преследования, тоже научившись летать, уже чуть ли не носом упирался в его несвежие носки, вот-вот укусит. Да и не только это, всякие бессюжетные жуткие  гадости, даже отчетливо вспомнив которые, трудно было бы пересказать человеческими словами, тихо, бесшумно просачивались в его сны…  Просыпался в поту, тяжело дыша, тщетно  стараясь вспомнить по свежим следам. Но проснувшегося его, теперь по ночам подстерегала другая опасность, тем не менее - сладкая и желанная: только заметив, что он открыл глаза – утром ли, ночью ли – ненасытная новая Амина тут же домогалась,  да  еще как  профессионально, стерва. Ни с одной самой опытной, отлично познавшей все тонкости своей профессии, проституткой,  которых за  долгие годы было у него немеряно-несчитано, он не испытывал такого блаженства, такого высшего наслаждения, как  с фантастически гибким, нервным,   будто наэлектризованным  телом этой новой Амины.  Приходилось соответствовать, ничего не поделаешь.
   Однажды среди ночи в кромешной тьме из-за задернутых плотных занавесок в спальне (он всегда оставлял их немного открытыми и с улицы падала полоска света, но в ту ночь никакой полоски не оставалось и тьма была хоть глаз выколи) он среди очередного поганого сна, в котором его один за другим посещали умершие родные и близкие, потом родные и близкие этих родных и близких, потом просто знакомые, потом еле знакомые и, наконец, знакомые этих еле знакомых  (одним словом: очередь была  солидная, вполне могущая  потягаться с нескончаемым  живым хвостом к маленькой высохшей мумии в известном  мавзолее известного мегаполиса), почувствовал что-то холодное, ползущее по его груди. С диким криком проснулся – Амина любовно проводила огромным жирным фломастером по  тому месту, где бешено стучало его  бедное запуганное сердце, бывшее раньше, естественно, как у всех нормальных людей с его кулак, а теперь съежившееся и ставшее величиной с кулачок Амины.
  - Что?.. Что ты?.. – спросил он тихо, вытирая пот со лба.
  - Здесь твое сердце, - сказала она таким тоном, будто открывала ему тайну.
  - Я знаю, - уверил он её.
  - Ну и спи тогда, - сказала она, - раз  знаешь.
  Он дико взглянул на неё, стараясь разглядеть в темноте выражение её лица.
  В другой раз под утро – рассвет только занимался – она уселась на  лицо ему, спящему и помочилась. Он подскочил в постели, но сильно подскочить ему, естественно, не удалось: она сидела прямо на его лице. Когда все закончилось, он приподнялся с подушки, брезгливо вытирая лицо краем простыни,  и уставился на неё вытаращенными глазами, ожидая хоть каких-то объяснений. И хоть какие-то последовали.
  - Это очень сексуально, - сказала она. – Ты не считаешь? Я кончила, между прочим.
  Все эти фокусы, частые соития, многочасовая возня в постели  отнимали все силы, словно выкачивали из него  жизненные соки, всю кровь.
   Как-то его пригласила на свой день рождения молодая сотрудница компании. Неизвестно,  как и откуда, но Амина  узнала об этом.
  - Ну и как? – спросила она. – Ты пойдешь?
  - Конечно, - сказал он. – Еще как пойду. Надену чистые трусы и пойду.
  - Ты хочешь её, - непонятно вопросительно или утвердительно сказала она.
  - После тебя, уже важно не то, что я хочу, а то, что  смогу ли, - ответил он. – Надо бы нам, кстати, немного отдохнуть друг от друга.
  - Я от тебя не устала, - просто ответила она.
  Он промолчал. Однако, чувствовал себя в последние дни прескверно, будто из него выжали все соки, порой кружилась голова, хотелось прилечь, дрожали ноги, он боялся в таком состояние упасть на улице, боялся сесть за руль, нанял шофера…
  Каждую ночь она провоцировала его, причем очень искусно провоцировала, заставляя подолгу заниматься с ней любовью. Как-то проснувшись от непонятной тяжести в животе, он обнаружил  у себя на одеяле огромную кошку. Устав от причуд и опасных фокусов Амины, он просто отбросил тяжелую кошку, что стоило ему усилий, и спросил её, пристально наблюдавшую за его действиями:
  - Что  делает кошка в моем доме?
  - То же, что и ты, - сказала она спокойно, - живет.
  - В отличие от неё  я не живу, а кажется, доживаю, - проговорил он, - ходил к кардиологу, резко упало давление, никогда со мной такого не было.
  Она ничего не ответила, отвернулась от него на другой бок, будто не имела ни малейшего отношения к его упавшему давлению.
  - Ты не приставай ко мне пока… несколько дней, – сказал он. – Мне рекомендуют отдохнуть.
  - Но я же  люблю тебя, - проговорила она.
  Что-то было не так, и он это чувствовал, понимал, многое было не так с ней, с ним. Любое её прикосновение к его телу пробуждало в нем бурную похоть, её тело будто наэлектризованное неслыханной сексуальной притягательностью, пробуждало в нем желание в любое время суток, несмотря на то, что после соития он попросту уже не мог подняться с постели, чтобы пойти принять душ. Она настолько изощренно занималась с ним любовью, так швыряла ему в уши тихие и дикие непристойности, все больше распалявшие его и без того распаленную сексуальную фантазию, что он часами не мог отлипнуть от неё, от её тела. Было похоже на то, что Амина поставила себе целью таким образом отнять его жизнь. Он отстранял её,  отталкивал, но вновь и вновь она льнула к нему, гладила, ластилась, как кошка, а  добившись своего, издавала такие дикие вопли и стоны, что он буквально ощущал всеми органами чувств свое превращение в  кровожадного зверя и хотелось разорвать её, чтобы оттуда, куда он вновь и вновь входил, брызнул  бы алой струей фонтан крови.  Но её не убывало, напротив – с каждой близостью она, казалось, становилась все сильнее, все настойчивее, все яростнее и рычала как раненный зверь.
  Он перестал ходить на работу, не подходил к телефону, лежал с утра до ночи в постели. Она пела под душем, свистела на кухне,  прыгала через скакалку  перед распахнутым в морозное утро окном, была бодра и весела  и скармливала  ему грецкие орехи в меду, ложку за ложкой, как младенцу, проводя пальцем от его горла до гениталий, показывая путь, по которому съеденное отправляется  к конечному пункту, чтобы сделать его любвеобильным и сильным.
  - Ты хочешь меня убить? – как-то спросил он слабым голосом, когда она сидела в  ногах   его постели и массировала его холодные ступни, призывая их к жизни.
  - Ты, помнишь, как-то сказал, что хотел бы умереть от любви, - сказала она, хитро прищурившись,- Что, раздумал?
  - Ты не можешь этого знать, - сказал он. – Это я говорил той Амине.
 - Есть только одна Амина, - слишком уж назидательным тоном произнесла она. – И я все помню.
  - Ты чудовище, - спокойно констатировал он.
  - Такое же, как и ты, - парировала она. – Я не хочу тебя огорчать, но если вспомнить, как ты издевался надо мной, как помыкал мной, как обращался со мной, будто с рабыней, как учил меня всяким непристойностям, как бросал меня ради твоих многочисленных одноразовых и многоразовых шлюх, как оскорблял и даже бил  меня, когда мне делалось стыдно от твоих сексуальных извращений, что ты проделывал со мной, как прогонял из дома, обратно к  маме, только потому, что я не устраивала тебя в постели… Что ж, ты можешь гордиться: у тебя получилось, как видишь, я стала такой же извращенкой, теперь ты можешь быть доволен. Ты и был причиной моих болезней, которые свели меня в могилу…
  Он молчал. Она взглянула на него: он спал, посапывая во сне, как дитя, храпеть, как раньше, у него не оставалось сил. Она встала с кровати, пошла на кухню, отнести остатки недоеденного им обеда.
  - Я все слышал, - тихо произнес он, когда она вернулась в спальню, – я не спал.
  Она стала привычно, словно выполняя наскучившую работу, целовать его в губы, потом всего его.
  Теперь  главной темой его  снов было бегство: он шел по заснеженному полю, а впереди виднелся огонек из окна небольшого домика посреди огромной снежной степи, из трубы на крыше домика валил дым, четко вырисовывавшийся на фоне пасмурного неба, он старался идти быстрее, чтобы отдохнуть после долгого изнурительного пути возле огня  в домике, но как ни старался, ни на шаг не мог приблизиться к своей желанной цели, он шел и шел, прибавлял шагу, старался бежать изо всех сил, а  манящий  огонек в окошке оставался все таким же далеким, недостижимым.
  Черная кошка, обнаруженная Самедом в такой необычной ситуации посреди ночи и которую он поначалу  принял за кота из-за её внушительных размеров, тоже стала членом семьи. Она, как и Амина не высовывалась из квартиры и даже когда Самед в  те дни, когда ходил на работу, порой приглашал её выйти пройтись хотя бы по лестничной площадке, она, высунув мордочку в щель приоткрытой входной двери, воровато, торопливо оглядев лестницу, чужие двери, мусорный контейнер прикрытый крышкой, тут же втягивала голову и ретировалась  в глубь квартиры.  И она и Амина, которую с самого начала не пришлось принуждать не покидать квартиру и которой  затворничество было по душе,  эти две добровольные невольницы были очень привязаны к хозяину квартиры и обе вечно, навязчиво  терлись возле него, что ему было не по нраву, хотелось отдохнуть от них, проснувшись поутру не видеть ни ту, ни другую.
  - Как же мы назовем её, - тем не менее, обратился он однажды к Амине.
  - Зачем её как-то называть? – возразила Амина. – Кошка.
  - Но, все же, - сказал он. – Я бы назвал её Амина.
  Амина-кошка имела странную привычку вдруг исчезать в квартире –  только что она была тут, терлась об ногу, или вскакивала на кровать и ложилась возле него, отдыхающего после ночных трудов, и вот её уже нет, и не дозовешься, не докличешься, хотя она удивительно быстро, почти с человеческим пониманием  привыкла к своему имени и отзывалась на него, мяукая и глядя позвавшему в глаза умным, проницательным, вовсе не кошачьим взглядом.
  - Амина! – звал кошку Самед, но она не отзывалась, словно растворилась в пространстве квартиры, а вместо неё приближалась, по кошачьи грациозно выгибаясь и демонстрируя   фантастические  возможности своего  удивительно   гибкого  тела, Амина-жена.
  - Мяу, - произносила она совсем по-кошачьи. – Мрряу…
  Самеду делалось жутковато.  Эти две Амины смотрели на него одинаковым взглядом, выражение глаз их было непостижимо похожим, как у двух близнецов.
  Амина подходила к нему, словно подкрадывалась, начинала, мурлыча от наслаждения,  облизывать его щеки, лоб, шею, грудь шершавым кошачьим языком. Он отстранял её рукой, но она была настойчива, и кончалось все, как всегда.
  Но вот как-то  рано утром – за  окном с широко  раздвинутыми занавесками было еще темно, а  часы рядом с кроватью высвечивали цифры 5.58 – проснувшись и уже с тоской думая о предстоящей сексуальной  экзекуции, он не обнаружил рядом Амину, которая каждое утро, как повелось,  должна была ждать его пробуждения, позвал слабым голосом, но никто не откликнулся, и в комнате и во всей квартире ощущалась непонятная настороженная тишина. Он позвал громче, и опять безрезультатно. Тогда он громко окликнул кошку:
  - Амина! Кис-кис-кис!
  Но и кошки-Амины, обычно отзывавшейся по первому зову, не оказалось тут. Самед еще немного полежал, в душе радуясь такой  неожиданной пропаже и одновременно опасаясь, что тревога окажется ложной, потом встал, все еще чувствуя слабость даже после глубокого сна, пошел умыться, полюбовался многодневной щетиной на лице, машинально подумав – не отпустить ли бороду, вроде подходит ему – стал умываться, побрился, искупаться уже не оставалось сил, прошел на кухню и плотно позавтракал, удивляясь тому, что холодильник был битком набит отличными продуктами, непонятно каким образом: ведь Амина ни разу, как переступила порог его дома, не покидала этой квартиры. Может быть, кошка? – мелькнула в голове шутливая мысль. После завтрака он опять прошел в спальню, лег отдохнуть и незаметно уснул. Тут же ему приснились обе Амины, и Амина и кошка-Амина  махали ему рукой и лапкой, вроде бы прощаясь, и медленно исчезали, растворялись в туманном сне.
  Несколько дней он прожил один, стал понемногу выходить на улицу, заходил в магазины за продуктами, и на пятый день отправился на работу, где был встречен сотрудниками радостно и моментально загружен работой. Он оправдался перед начальством болезнью, с головой ушел в работу, по которой по-настоящему соскучился, в перерыв пошел с товарищами в дорогое кафе и плотно поел, как грузчик, вызывая удивление и шутливую зависть сотрапезников, и уже  сходу вошел в рабочую колею и стал наверстывать дела, оставшиеся за ним, когда он так внезапно перестал посещать офис компании, и работал, как говорится, не поднимая головы. Он стал замечать, однако некоторые странности в себе: и на работе, и на улице и во всех других местах, куда он попадал, один только вид женщин, даже очень красивых и привлекательных вызывал в нем раздражение, он брезгливо отворачивался,  слабая тошнота подступала к горлу.
   Возвращаясь домой, Самед возле дверей  подъезда заметил кошку, беспомощно поводившую головой, будто что-то ища. Он внимательно пригляделся к ней, да, похожа на кошку-Амину, но уверенности не было, он позвал её, но кошка, завидев его, попятилась и убежала. Самед пожал плечами и вошел в подъезд.
  Входя в квартиру. Он чуть не наступил на кошку Амину, которая  победно  задрав  хвост, выбежала ему навстречу. Он вздрогнул, увидев её.
   - Я думал, не увижу тебя больше, - сказал он вслух и глупо спросил: – Как ты здесь оказалась?
   Кошка молчала, как  придушенная.  Весь вечер она ходила за ним по квартире,  будто  привязанная.  И когда он входил в туалет и закрывал за собой дверь, ждала его за дверью, а когда выходил, смотрела ему в глаза, как человек, и ему казалось, что кошка Амина улыбается, выражая свою радость. А утром, проснувшись, он обнаружил её  рядом с собой, вскрикнул от неожиданности и невольно отбросил её с  кровати на пол, но кошка тут же вспрыгнула обратно на кровать. Он поднялся с постели, брезгливо отряхивая себя, проводя руками  по груди и бедрам, полагая, что ночью, когда он спал глубоким без сновидений сном, она ластилась и прижималась к нему. Он пошел принять душ, было ощущение чего-то  физически  нечистого,  противного, от чего нужно было немедленно избавиться и можно было избавиться только под горячим душем.
   Шел проливной дождь. Он остановил машину на красный свет светофора, ожидая, когда откроется путь, рассеянно поглядывая по сторонам. На автобусной остановке буквально в двух шагах от его машины стояла девушка,  стараясь укрыться от хлеставших струй дождя, достигавших её даже здесь, под прозрачным пластмассовым  навесом остановки. Он, не размышляя, импульсивно  дернулся к дверце,  опустил окно,  выглянул и крикнул ей:
  - Я могу подвезти вас, если хотите!
  Она несколько мгновений рассматривала его и его машину, колеблясь, потом посмотрела вдоль улицы, откуда должен был приехать   запаздывающий  долгожданный автобус, и подбежала к машине.
  - А вам не трудно будет? – спросила она, усаживаясь рядом с ним на переднее сидение.
  - Нет, я не тороплюсь, - сказал он.
  - Смотрите, я наследила, вода…
  Он посмотрел на лужицу, набиравшуюся у её ног.
  - Ничего, - сказал он и прибавил не совсем понятно. -  Вода – это хорошо…
  И замолчал и всю дорогу, пока подвозил её, смущенно молчал, что было совсем  не похоже на него, любившего женское общество и умевшего общаться  и  нравиться женщинам, но с этой девушкой…  Что это со мной, я будто онемел, девчонка соплячка, лет двадцать, не больше, почему же я себя так скованно чувствую? – думал он, но смущение все больше охватывало его и он не  смел  даже повернуть голову, чтобы  нормально  разглядеть  её лицо.
  - Вот здесь остановите, пожалуйста, - вдруг услышал он её голос. – Я приехала. Спасибо, что подвезли, такой дождь…
  И как только она заговорила, как только он услышал звуки её голоса, смущение тут же покинуло его,  пропало, будто включили яркий свет в темной комнате. Он остановил машину, огляделся – они  находились  возле  университета, у дверей которого  толпились  студенты.
  - Вы здесь учитесь? – спросил он.
   - Да, - сказала она. – Заканчиваю магистратуру.
  - Когда-то, много лет назад, - сказал он и мгновенно пожалел за то что выскочило – «много лет назад», но, тем не менее, подавив паузу, продолжил, - я тоже  здесь учился.  Тогда это называлось институтом, а не университетом, как теперь.
  - Правда? – заинтересованно спросила она. – И вы работаете по специальности?
  - Нет, я работаю по принуждению, - сказал он, и она очень мило улыбнулась, и теперь он открыто, внимательно поглядел на её лицо, заглянул в глаза.   Она заметно смутилась, покраснела  и отвела взгляд.
  - Как это? – спросила она.
  - Я пошутил, – сказал он. – Просто работаю в компании, где хорошо платят.
  - Ясно, - сказала она. – Спасибо еще раз, мне пора, - она открыла дверцу машины, готовясь выйти.
  - Хотите, я заеду за вами? – вдруг спросил он.
  - Нет, что вы! – испуганно произнесла она. - Спасибо…
  И выйдя из машины, побежала к дверям университета. Он долго смотрел ей вслед, смотрел и тогда, когда она скрылась за дверью, потом, словно очнувшись, подумал: «Что за глупости, ты вдвое её старше…» Но другой голос, вечно чем-то недовольный, вечно что-то оспаривавший, резонно заметил: «Ну и что? Тебе ли быть таким щепетильным?».
  Все-таки подъехал, рассчитал время, когда примерно могли бы закончиться её занятия в университете, отпросился с работы и приехал на полчаса раньше, боясь опоздать и не застать её.  Он удивлялся своим поступкам, будто кто-то невидимый, но сильный внутри него, кому невозможно было сопротивляться, руководил им и направлял его, заставляя делать то, что при  здравом  размышление он  вряд ли стал бы  делать. Но главное было то, что недавняя, крепко державшаяся неприязнь к женщинам начисто пропала, как только он встретился с этой девушкой.
  Она вышла с парнем, похоже – однокурсником. О, черт! Это он не предвидел почему-то, хотя именно это было очень легко предвидеть. Он огорчился и уже хотел было отъехать, когда парень отошел от неё, они разошлись, и тут  Самед взбодрился, видно, все-таки удача сопутствует ему, - подумал он, вышел из машины и пошел к девушке. Она сразу его заметила,  слегка  нахмурилась, но отойти, не дождавшись пока он не подойдет к ней, все же посчитала неприличным – все-таки взрослый человек, наверное, ей в отцы годится…
  - Зачем вы?.. - опережая его оправдания, с укором начала она и осеклась, заметив его виноватый, как у провинившегося мальчишки взгляд.
  Он молча смотрел на неё.
  - Я не знаю, - честно признался он. -  Правда, не знаю. Хотелось еще раз увидеть вас.
  - Ну, увидели… - сказала она. – И что дальше?
  - Давайте я вас отвезу домой, - сказал он таким просительным голосом, что она невольно усмехнулась.
  - Нет, -  возразила, тем не менее, категоричным тоном она. – Нельзя.
  - Ну тогда уделите мне пять минут.  Дождь прошел… Немного пройдемся. Хорошо?
  - Нет, плохо, - сказала она. – Видите, на нас смотрят.
  - Скажете, что я ваш дядя, - подсказал он.
  - Гениальная  мысль, - съязвила она. – Часто на вас  снисходят такие откровения?
  - Как хорошо вы разговариваете, совсем не похоже на речь студентки, как взрослая, грамотная…
  - Я учусь на филолога, поневоле станешь грамотно говорить, ничего удивительного.
  - Я и не удивляюсь, - сказал он, – просто приятно с вами общаться.
  Она промолчала, продолжая торопливо шагать прочь от университета. Он шел рядом и искоса наблюдал за выражением её лица. Выражение было, но не очень для него обнадеживавшее, тем не менее,  его  уже покинула непривычная робость, а проснувшееся нахальство подсказывало рассказать какой-нибудь короткий, смешной и  в меру приличный анекдот. «Рано, - сказал он внутреннему голосу, - пока заткнись, сам знаю…»
  Вдруг обернувшись назад, она заметила:
  - Вы неправильно припарковали машину, увезут, сюда часто наведываются эвакуаторы.
  - Пусть увозят, – сказал он. – Куплю другую.
  - Даже так? – хмыкнула она. – Вы пижон? Извините – вырвалось.
  - Ничего, - сказал он. - Нормально. Нет, я не пижон. Просто хотелось произвести на вас впечатление.
  Она поглядела на него, ничего не ответив.
  - Нам еще долго так ходить? – спросил он.  – Домой не   торопитесь?
  В конце концов, пришлось ему вместе с ней втиснуться в переполненный в основном студентами автобус и в дикой, непривычной давке проехать минут двадцать до её дома. Причем, в конце поездки его ждал сюрприз.
  - Вы, пожалуйста, не выходите со мной, - попросила она тихо, чтобы пассажиры рядом не слышали и таким тоном, что ему даже  не пришло в голову возражать. – Мама может ждать меня на балконе, оттуда видно остановку.
  - Ладно, – растерянно произнес он. – Я не выйду.
  И тут она  так очаровательно, мило, раскованно  улыбнулась – прекрасная улыбка, которая моментально преобразила её лицо; она  так открыто ему  улыбалась, будто вознаграждала его за столь неудачную поездку, когда в автобусе им не удалось перекинуться  и  двумя словами,  и в какой-то мере просила извинить её. Он полюбовался её недолгой улыбкой, взбодрился, тоже несколько натянуто улыбнулся в ответ, проводил её взглядом и поехал дальше, не зная куда. Сошел на следующей остановке, сел на такси и поехал к своей машине.
  Ночью он  тщательно запер дверь спальни, отшвырнув кошку ногой в переднюю, но та упорно хотела прошмыгнуть к нему в спальню, и, заперев дверь на ключ, услышал вслед себе какое-то  непонятное то ли шипение, то ли стон. Он  заново открыл,  думая, что прищемил нечаянно хвост кошке Амине и, посмотрев вниз, на неё, вздрогнул, заметив страшное,  почти человеческое выражение  её… уже нельзя было сказать морды… скорее -  лица. Он еще раз поддал ногой по кошке,  пообещав  себе  завтра же  увезти её подальше от дома и оставить где-нибудь  на улице.   Потом, уставший, не очень заостряя на этом внимание, он улегся  в  постель и, повспоминав немного свою новую знакомую, вернее, новую незнакомку, потому что пока не знал её имени, стал засыпать от усталости и  утомительного чувства влюбленности,  чего  давно не испытывал и теперь испытывать которое ему было приятно – замирало сердце, когда он вспоминал её улыбку. Худощавое лицо,  что  скорее следовало бы назвать личиком, непреходящее ребячески-напряженное  выражение на нем, словно она каждую минуту боялась, что её могут обмануть,  большие карие глаза немного навыкате, лучистые, улыбчивые в отличие от  совсем нечасто улыбающегося  лица, тонкая, белая с нежной полоской шея, которую так и тянуло потрогать, погладить, прямые волосы в не очень удачно выбранной прическе,  минимум косметики - совсем девчонка. Вспомнив её, он тихо засмеялся от удовольствия, что завтра увидит её. За дверью послышался шорох, как будто кто-то проводил по  поверхности двери чем-то металлическим, скребя. Он вскочил с  дивана, открыл и  резко распахнул  дверь, твердо решив сейчас же выбросить кошку за порог квартиры,  однако,  никого за дверью не было. Он сердито захлопнул дверь,  опять запер её и лег спать, но спокойное хорошее  настроение было моментально смыто, и потребовались усилия, чтобы ни о чем не думать и заснуть. Снилась всю ночь опять чертовщина, которая казалось, уже покинула его, но приснилась вновь: кошка Амина прыгнула  на  него  -  он сонный почувствовал тяжесть  на себе  -  и старалась разодрать ему кожу на груди  своими жуткими,  растущими на глазах  когтями.
  Утром, проснувшись, он обнаружил  кошку возле себя  в постели. Он в страхе отпрянул, вскочил с дивана, подбежал к двери… Она внимательно бессмысленным кошачьим взглядом следила за ним. Дверь была заперта, он открыл её ключом.
  - Черт возьми, что это? – содрогаясь от страха, спросил он, непонятно к кому обращаясь.
  Но кошка тут же подняла голову, будто собираясь ответить на вопрос  и внимательно его разглядывая.
  Все эти необъяснимые фокусы с кошкой стали наконец серьезно действовать ему на нервы, он решил сегодня же,  сейчас же, уезжая на работу, захватить её с собой и отвезти куда-нибудь, может даже за город, если времени хватит. Уже готовый выйти из дома, он стал звать кошку.
  - Кис-кис-кис! Амина! Кис-кис! – звал он, бродя по квартире, заглядывая под кровать, за диван, за шкафы, но кошки нигде не было.
  Пришлось повозиться, прежде чем удалось обнаружить её, спрятавшуюся в ванной за стиральной машиной, куда казалось бы, не только такая огромная кошка, но даже и хвост её не мог бы уместиться. Тем не менее, она была именно там, влезла и, кажется, застряла, не умея вылезть, не в силах подать голос. Он потянул её за хвост. Кошка дико взвизгнула. Он схватил её за заднюю лапку и снова потянул, и наконец, удалось вытащить. Он за шкирку приподнял  довольно-таки тяжелую кошку и опустил её в приготовленный большой  плотный пакет книжного магазина, недавно обанкротившегося и закрывшегося, но пакеты этого магазина, как память  еще оставались у некоторых потребителей.  Кошка смиренно подчинилась, не сопротивляясь, в пакете он вынес её, понес к машине и поехал на остановку в надежде повстречать свою новую знакомую. И повстречал. Повезло.  Уже подъезжал автобус, на который она должна была сесть, он нажал на газ, опередил автобус, резко въехал на остановку прямо перед носом автобуса,  создав аварийную ситуацию, шофер автобуса, высунулся из окна и заорал на него,  она на тротуаре испуганно  ахнула,  он мгновенно  выскочил, подбежал,  и, распахнув дверцу с её стороны, быстро  сказал ей:
  - Садитесь поскорее, пока нас не задержали!
  Она, сгоряча еще не сообразив,  испуганно подбежала, села в машину, он бросился на свое место и резко взял с места; взвизгнув, новенький «форд»  убежал, будто за ним гонялись черти.
  - Вы сумасшедший? – сказала она, но это не прозвучало как вопрос.
  - Здорово, да?! – сказал он.
  - Ой! Кошка! – сказала она, обернувшись на заднее сидение, где вальяжно  лежала Амина. – Кис-кис! Какая большая! Ваша?
  - Нет, знакомых… - соврал он, тут же придумав маленькую историю. – Попросили присмотреть на время отъезда в Дубаи.  Вот, теперь возвращаю…
  - Какая  она… странная, - сказала девушка и чуть вздрогнула от взгляда, которым кошка Амина уставилась ей в глаза.
  - Странная? – спросил он.
  - Да, смотрит, будто понимает о чем мы говорим, смотрите, переводит взгляд с вас на меня… Как её зовут?
  - Амина, - ответил Самед. – А как вас зовут?
  - Нигяр, - ответила она просто, не жеманясь. – А вас?
  - Самед, - сказал он.
  Она потянулась к кошке, хотела погладить, но та  неожиданно выбросив вперед  лапу с выпущенными когтями,  поцарапала девушке руку.
  - Ой! – вскрикнула Нигяр в испуге. – Она меня царапнула.
  Самед  резко притормозив,  остановил машину, вытащил из ящика-бардачка аптечку, достал йод и ватку, и тщательно смазал ранку на  тыльной стороне ладони Нигяр, а смазав, внезапно,  неожиданно и для себя и для неё, поцеловал руку девушки. Она смущенно отняла руку.
  - Какая она агрессивная, - сказала Нигяр, чтобы разрядить неловкую паузу повисшую  в воздухе после поцелуя Самеда.
  И тут же за спиной у себя, с заднего сидения услышала отчетливое, вовсе не кошачье шипение.
  - Она не любит чужих, - извиняющимся тоном произнес Самед. – Вот ваш институт. Сожалею, что так быстро приехали и не успели с вами пообщаться. Разрешите,  я за вами заеду после занятий, мне надо… я хотел бы поговорить с вами…
  Она  ничего не отвечала, поколебалась немного, потом робко, еле заметно кивнула, но ему и этого было достаточно. Он чувствовал, что, кажется, начинает ей нравиться.
  - Значит, после занятий я буду ждать вас за углом, - тактично сказал он и по её взгляду понял, что  она  оценила, что он не будет демонстративно ожидать её  прямо возле дверей университета.
  Он отъехал, обернулся к злобно уставившейся на него кошке и сказал, почти уверенный, что она его понимает:
  - А с тобой мы скоро разберемся, сволочь.
  Он позвонил по мобильному на работу и сообщил, что немного опоздает, потом на большой скорости устремился к дикому пляжу,  на котором, как он  знал,  бесчинствовала   стая  бродячих собак,  одичавших, как этот бесхозный пляж  (что пока не прибрали к рукам нувориши из-за каменистого побережья), грязных и злых  собак, готовых растерзать любую кошку, будь она  хоть с теленка величиной.
  Он остановил машину посреди пляжа, возле разросшихся кустов.
  - Пошла в жопу! – прикрикнул он и обернулся  назад, протянув руку, чтобы схватить эту чертову кошку, но никакой кошки в салоне машины не было.
  Самед  вышел из машины, открыл заднюю дверцу и осмотрел салон – пусто, будто и не было её здесь никогда. Он в замешательстве походил возле машины, зовя кошку.
  - Кис-кис, Амина! Смотри, что у меня есть, - звал он, хотя ничего такого, что могло бы заинтересовать кошку, у него сейчас в руках  не было.
  Все безрезультатно, кошка будто провалилась в ад. Наконец,  Самед, устав от всей этой кошачьей суеты, сел за руль и поехал на работу, времени до  условленной с Нигяр встречи оставалось не так уж много, а в офисе его еще ждало несколько неотложных дел, с которыми надо было разобраться до встречи с этой чудесной девушкой, потому что он планировал, если удастся, весь остаток дня провести с ней, уже не возвращаясь на работу.
  Он и на этот раз приехал загодя, чтобы ей не пришлось ждать.
  Она села в машину и тут же, наверное, боясь, что её перебьют, сказала:
  - Не надо приезжать за мной, поймите, мне неловко, могут увидеть сокурсницы, что я им скажу?.. Мне неприятно вам такое говорить, но поймите… - она растерянно замолчала. Видно было, что она   тщательно готовила что сказать, а теперь от смущения, что приходится говорить пожилому, опытному  человеку такие очевидные вещи, растеряла все приготовленные слова.
  - Понимаю, -  сказал  он. – И потому я сейчас собираюсь кое-что вам рассказать.
  Он помолчал некоторое время, внимательно следя за дорогой, забитой машинами, и медленно продвигаясь в  уличной пробке. Она тоже  молча смотрела на него.
  - Прежде скажите мне самое главное – у вас…  есть человек… есть парень, который вам нравится?
  - Конечно, - тут же ответила она, и у него упало сердце, он крепче вцепился в руль, задвигались невольно желваки на  скулах. – Бред Питт очень мне нравится, потом – Николас Гонсалес, а из наших – Фахраддин Манафов, хотя теперь он уже немного старенький…
  - Уф, - сказал он. – Камень с сердца свалился. Не шутите так.
  - Почему? – спросила она,  лукаво улыбаясь.
  - Потому что я вас люблю, - сказал он просто и сам удивился как это у него такое признание  вышла легко и  очень естественно.
  Она тоже удивилась и молча  изумленно  уставилась на него своими чудными глазами, в которых как всегда прочитывался  некоторый страх от того, что могут обмануть. Все же возникла небольшая неловкая пауза, а он надеялся, что разговор у них выйдет вполне непринужденный.
  - И вы тоже  не шутите так, - сказала она, отвернувшись от него.
  - Меня вы тоже считаете немного стареньким? – спросил он шутливо, чтобы немного разбавить неловкое молчание. – Можете не отвечать, я знаю, я вдвое старше вас, но поймите, вы мне безумно нравитесь, я в самом деле влюбился в вас, это наверное, плохо, но я стараюсь не думать об этом, как говорят  неаполитанцы: если любишь, ни о чем не думай. Но я… я очень надеюсь, что у наших отношений все же будет будущее… Что вы молчите? Скажите что-нибудь… Вот мы и вырвались из пробки, - сказал Самед, следя за передней машиной, за которой медленно следовал и  стараясь не смотреть ей в лицо, потому что боялся прочитать в её   взгляде то, в  чем  она не могла  признаться  открыто, и что для неё, наверное, было главным препятствием в их отношениях –  его возраст.
  - Что мне сказать? Это так неожиданно. Я не знаю, что говорят по такому поводу неаполитанцы, но мы с вами не в Неаполе и обо всем приходится думать… Мы совсем не знаем друг друга и сразу такое признание, это так  странно… Я просто потрясена. И  что мне сказать?..
  - Расскажите о себе, - попросил он.
  - У меня, как вы понимаете, очень короткая биография, мне двадцать два, учусь в магистратуре, недавно у меня умер папа, год назад… - она помолчала.
    Но вскоре он понял, что  все складывалось, как нельзя лучше, все складывалось прекрасно, он почувствовал, что, несмотря на разницу в возрасте, ему все же удалось разбудить в ней симпатию к себе, разбудить какое-то чувство;  общение каждый раз  проходило отлично, она понимала шутки, весело, заразительно смеялась, обнаруживая две милые ямочки на щеках, на которые он раньше не обратил внимания, они продолжали называть друг друга на «вы», но с каждой минутой становились все ближе, и он это прекрасно ощущал, видимо, и она тоже, и, несмотря на недавнее возражение,  как неаполитанцы ни о чем не думала, когда общалась с ним.
    Он, проводив её, вернулся на работу, как на крыльях, и, будучи по натуре закоренелым пессимистом, подумал, что на работе его ждут неприятности, потому что не может быть все так прекрасно, и уже готовился к тому, что его   приподнятое настроение омрачат, но в коридоре, возле своего кабинета он встретил секретаршу шефа, которая сообщила ему, что его ждет главный, самый главный, главнее которого не бывает в их  офисе и закатила глаза к небу, будто собиралась упасть в обморок. Он  заранее огорченный  отправился  в кабинет главного, думая по пути: «Плевать мне, теперь плевать на все, никто не сможет испортить…» и, не додумав, вошел в  роскошный кабинет, дверь которого перед ним предупредительно, без всякого  обычно предварительного  доклада с улыбкой на лице, распахнул помощник главного. Он, немного удивившись такой чести, вошел, и тут он удивился еще больше – главный,  который самый главный, встал со своего  царского  трона  и пошел ему навстречу протягивая руку для рукопожатия и улыбаясь  точно такой же улыбкой, которой секунду назад улыбался его помощник и одновременно – родственник (два в одном).   В итоге оказалось, что его, Самеда   повысили   сразу на две позиции, что разумеется отразится на всем: на его зарплате, на  толщине конверта, что ему ежемесячно вручали помимо зарплаты, на резко возросшем  числе сотрудников компании, бывших непосредственно у него в подчинении, на  служебной  машине, на…  Здесь можно бы  остановиться, и он остановился, шагая по коридору после разговора с шефом и обдумывая и обкатывая все слова, услышанные только что из высочайших уст и припоминая  с каким выражением на лице эти слова были сказаны.
  Когда он ехал домой, пока еще по старинке на своей, а не  служебной   машине, которая начнет  его возить туда-сюда только  с завтрашнего дня,  среди многих поздравительных звонков от знакомых и приятелей, уже прослышавших  о приятной новости,  неожиданно позвонила ему на телефон Нигяр. У него бешено забилось сердце, готовое выскочить из горла, и ему даже  пришлось  остановить машину и поначалу трудно было что-то членораздельно произнести.
  - Просто  захотелось позвонить, - сказала она.  – Ничего? Я вас не отвлекла?
  - Боже… - сказал он, но тут же отдышался, продолжил, - ты… Вы не представляете, как я рад вашему звонку!
  Они немного поболтали о пустяках, минуту-другую, не больше, и ему вдруг  очень захотелось поделиться с ней своими успехами на работе, сообщить ей, как родному человеку, но он сдержался, подумав, что, наверное, еще рано для таких признаний, она могла бы удивиться… или нет? Надо было сказать? А если её  пока    его карьерные продвижения мало волнуют, что вполне вероятно?  Это было бы обидно и смазало бы его радость… Нет, я правильно сдержался, – подумал он, въезжая в свой  элитный  двор и паркуя машину.
  Её неожиданный и обнадеживающий звонок разволновал его, как мальчишку, он, прислушиваясь к себе, к своим чувствам, теперь еще  раз убеждался, что любит её, что с каждым днем, даже  с каждым часом  его любовь к ней становится все глубже, острее, заставляя трепетать сердце при одном только воспоминании о ней. В памяти его запечатлелись, как  на фотографиях  её жесты, взгляды, поворот головы, её улыбки, иронические  ухмылки, ямочки на её щеках, то, как она краснеет, как смущается, когда хочет  признаться в чем-то, но через силу сдерживается, чтобы не прослыть в его глазах  наивной; он, как опытный мужчина, прочитывал все это на её лице, тем более, что и прочитывать не составляло труда – все её чувства отражались у неё  на  лице, как у неопытного картежника, который не может скрыть своих эмоций и выдает себя с головой партнеру, уже приблизительно  понявшему, что за карты у него на руках. Он сам почувствовал, что не на шутку разволновался,  её звонок выбил его из колеи и даже отодвинул на второй план неожиданное и все-таки давно ожидаемое продвижение по службе. Он решил выпить на ночь что-нибудь успокаивающее,  к чему давно не  прибегал,  нашел в аптечке и выпил «корвалол» и лег спать, а утром, внезапно проснувшись на десять минут раньше звонка будильника, обнаружил  лежавшую на нем поверх одеяла кошку Амину. Заметив, что он проснулся и открыл глаза, кошка пристально посмотрела ему в лицо, как смотрят на провинившегося человека.  Он безнадежно вздохнул и   уже спокойно, удивляясь своему спокойствию, отбросил кошку на пол, поднялся,  всунул ноги в тапочки и отправился в ванную. Да черт с ней! – подумал он.  - Пусть пока, потом разберемся… Он и  проснулся от радостного  чувства, что вчера произошло нечто очень хорошее, счастливое, а теперь вспомнил окончательно и её звонок и свое продвижение, и кошка отошла на задний план, ему даже не хотелось сейчас  избавляться от неё, потом, потом, - думал он, – не надо омрачать такое счастливое, такое прекрасное утро…
  На работе этот день   оказался  еще более сказочным:  его сотрудники прямо с утра в его честь устроили небольшой сабантуйчик, он принял участие, выпив стакан кока-колы, потом приехала французская делегация, его пригласили в кабинет главного, познакомили с французскими специалистами, с которыми заключались договоры; потом уже он один повел французов  знакомить  с  головным офисом, с кабинетами и  помещениями, завел также в биллиардную и теннисную комнаты, где главный француз, похожий на генерала   Де Голля, высокий, сухой, с виду церемонный, вдруг моментально преобразился, увидев биллиардный стол и предложил Самеду партию.
  - Если вы его обыграете, - перевел  слова Де Голля переводчик, – он согласен  восстановить в  договоре   вычеркнутые в его пользу пункты.
    Француз  дождался окончания перевода и расхохотался, полностью утратив свою сухость и надменный вид. «Настоящая  французская  сволочь, - подумал Самед, - будто нельзя было не вычеркивать, если так легко восстановить…»
  Но в то же время он хорошо понимал, что француз пошутил и ни за что не восстановит  изъятые пункты договора: все они прошли через многие серьезные дискуссии, прежде чем, договор между французской стороной и их  компанией обрел настоящий вид.
  Самед  выиграл, сказывалась большая практика  (когда он  любил,  играя на бильярде попутно обдумывать сложные вопросы компании и в результате наиграл много сотен часов, это помогало ему, катая шары,  обкатывать основные  деловые мысли; ситуация в бильярдной игре порой  механически   накладывалась на  «игры» в работе  - он  пускался на рискованные  авантюрные «карамболи»,  забивал «своего» в лузу для общей победы и  прочее) без которой  не могло быть в бильярде навыков, ведущих к победе.  Де Голль отстал на два шара. Быстро в пять минут, игра-американка была завершена. Французы были в замешательстве, видно возлагали на  генерала большие надежды.
  - Ничего, -  шутливо  успокоил  их Самед. – На чужом поле можно и проиграть…
  Переводчик перевел. Тихо коротко посмеялись. И тут зазвонил телефон Самеда, он посмотрел: высветился номер Нигяр.
  - Моя невеста, - сообщил он французам, – извините, надо ответить, я её безумно люблю.
  Перевели. Это произвело хорошее впечатление, французы дружно  заокали,  заапладировали,  черти французские. Короче, все остались довольны друг другом, и Самед после того, как проводил делегацию до их автомобилей и всем  сердечно пожал  руки, получил от главного устную благодарность.
  - Хорошо начинаете, - сказал главный, тоже пожимая руку Самеду и одаривая его ладонь стойким запахом дорогого одеколона.
  Сегодня у Нигяр занятие длились  на один урок больше. Она звонила, чтобы предупредить, и это   почти совпадало с его перерывом. Он раздал сотрудникам указания и завершил назидательно:
  - Главное – не сожгите офис.
  И уехал.
  - Шутка вполне в его духе, - сказал один из сотрудников.
  - У шефа хорошее настроение, - констатировал  другой.
  - Еще бы! У меня бы тоже было хорошее настроение, если бы меня так продвинули, - сказал третий.
  - Он вполне  заслужил такое продвижение, - возразили ему.
  - Еще бы! – не унимался этот нытик. – Я бы тоже заслужил, если бы меня так продвинули.
  Самед стал встречаться с Нигяр. Он воспринимал это как подарок судьбы, она с каждым днем, с каждой встречей проникалась к нему симпатией, и симпатия эта постепенно становилась все более глубокой, превращаясь в привязанность, в чистое чувство, в любовь в конце концов. Но каждое утро на одеяле у себя  он обнаруживал кошку Амину, калачиком свернувшуюся на его животе и ожидавшую его пробуждения, она вела себя вполне миролюбиво и потому Самед не очень теперь огорчался её присутствием,  махнув на неё рукой  и отодвинув эту проблему на потом, чтобы  заняться и разом решить потом, потом…
  - Мне так неловко перед мамой, - однажды призналась  ему Нигяр, - что я ей скажу, если она спросит?  Я ведь не вру ей никогда.
  Он не сразу отреагировал, потом спросил:
  - А перед собой как?
  - Что перед собой? – не поняла она.
  - Перед собой тоже неловко? – спросил он.
  - Нет, что ты! – тут же ответила она. – Я  и перед собой и перед тобой искренна, иначе и не встречалась бы с тобой.
  Он подумал и сказал ей:
  - Ты должна рассказать маме, все как есть.
  - Да,  - сказала она. – Я и сама так думала. Но я боюсь… А вдруг она не поймет, запретит… - она не закончила, посмотрела на него, словно ожидая помощи от него более опытного, подсказки, как ей лучше поступить.
  - Ты должна ей сказать, - повторил он. – И не забудь прибавить, что мы с тобой еще ни разу не целовались даже. Ей понравится.
  - Тогда поцелуй меня, - помолчав,  тихо сказала она, краснея и закрывая глаза, - думаю, один раз можно соврать, да?..
  Потом он,  наконец,  решился рассказать ей о своих успехах на службе, и когда она искренне, очень эмоционально  обрадовалась, даже в ладоши захлопала, у него отлегло от сердца, и он понял, что он, его жизнь, его дела, его карьера  ей в самом деле не безразличны, что она всем сердцем сочувствует ему и радуется его радостью. Это его взбодрило и послужило поводом для вторичного более долгого поцелуя, когда она стала  с непривычки задыхаться и вынуждена была отстранить его, оттолкнуть. Он рассмеялся её неопытности, но в то же время ему было приятно, изучив её и не нуждаясь для этого в поцелуях, он и ожидал чего-то похожего с её стороны, но ему как завзятому бабнику было немного странновато, что девушка в её годах даже целоваться не умеет, странновато и приятно, вот так вот…
  Через два дня Самед отправился в гости к Нигяр.  Заказал роскошный торт и пошел к её маме поговорить, уже зная, как  окончился разговор Нигяр с ней, но все-таки  очень волнуясь.
  «Что это со мной? – подумал он, вытаскивая торт с заднего сидения машины. – Руки дрожат, во рту пересохло… Мальчишка!»
  Порой он страшился предстоящего и безумно желал в то же время. «На самом ли деле я этого хочу? – думал он. – В моем возрасте нормальные люди мечтают только о спокойной, тихой жизни, о том чтобы быть востребованными, и потребностей становится все меньше: хорошая любовница, хорошая еда, легкая жизнь, интересная работа… может я усложняю себе жизнь, и следовало бы наступить на горло своему желанию, своему чувству… Все-таки, она младше меня вдвое, лет через десять у меня наступит старость, начало старости, многое изменится физически, психологически, а  она будет в самом расцвете, станет пышной, желанной для всех нормальных мужчин… интересно, она бреет лобок?..  И что тогда я буду: ходить за ней по пятам, чтобы не  трахалась с другими? Как я буду выглядеть,  ведь  я буду смешон в глазах молодых кобелей, облизывающихся, глядя на её  аппетитную попку?..  А может, она будет верной женой, хорошей любовницей и настоящим другом? Тоже не исключено… Что это я в самом деле? Разве можно загадывать наперед настолько, чушь какая-то! Нет, я не прав, все эти мысли…  К черту! Я люблю её, люблю по-настоящему, и теперь я убедился, что любовь с первого взгляда не выдумки, впрочем, я всегда с первого взгляда… Ну и что? Что в этом плохого? А плохое то, что ты влюбчив, как мальчишка, пора образумиться, стать степеннее, солиднее… Я и так степенен и солиден, иначе не взлетел бы так высоко в профессии… Ой, ради Бога не заносись, взлетел он, есть и повыше тебя летают… Ну, ладно, какой ты есть – такой ты есть, под пятьдесят исправляться,  стать другим  невозможное дело…
  Так он разговаривал сам с собой и довольно часто, сомневаясь и отметая сомнения, беспокоясь и подавляя беспокойство, тревожась и сходя с ума от любви.
  Мама Нигяр, как выяснилось,  была младше Самеда на год. Она напустила на себя строгий вид и сходу объявила, что то, что у них в роду нет близких мужчин, что её муж умер, еще не означает, что они не могут постоять за себя, и  если Самед…
  - Я буду самым главным мужчиной в вашем роду, - успокоил её Самед. – Можете на меня положиться. Я люблю вашу дочь и хочу на ней жениться.  И с вашего позволения, я закачу такую роскошную свадьбу для Нигяр, которая многим здесь и  не снилась.
  «Остановись, - прошептал внутренний голос, - тебя заносит».
  Нигяр, до сих пор с улыбкой наблюдавшая за ними, нахмурилась.
  - Извините,  если это прозвучало нескромно, - сказал он, целуя руку женщине.
  - Но все-таки, - сказала она, неохотно, медленно отнимая руку: было видно, что  его жест и его несколько старомодная  учтивость ей понравились.  – Такая большая разница в возрасте… Хотя, мой муж тоже был намного старше меня… - призналась она.
  - Обещаю, что начну молодеть,  как только  мы поженимся, - сказал он. – Как вас зовут?
  Он вызвал нового шофера, боясь, что в таком неприлично приподнятом настроение легко  может угодить в аварию: весь дрожал от счастья,  развалился  на заднем сидении роскошного новенького   «вольво» и стал непривычно для себя насвистывать какую-то пошлую, назойливо прилипшую к памяти  мелодийку, которую  пела по  местному каналу такая же пошлая,  вертлявая  певичка, безголосая, как  сибирский валенок. Ему  хотелось сказать шоферу что-нибудь приятное, повысить ему зарплату, или сейчас же подарить денег, но он вовремя сдержался, чтобы шофер не принял бы своего хозяина за несдержанного, импульсивного человека, хотя эти качества  казались ему  не самыми плохими из человеческих, но все же,  теперь приходилось соответствовать своему солидному рангу.  Он понравился матери Нигяр, они договорились о помолвке,  обговорили день нишана*, и теперь он был  непомерно счастлив, что  уже  каждый день, не таясь, по вечерам после работы  сможет навещать Нигяр у неё дома, беседовать с ней, целовать, когда её мама выйдет из комнаты, целовать ей руки при матери, любоваться её светлой, мягкой улыбкой, что теперь  может ходить с ней гулять, что она принадлежит ему,  и  привычная для него мысль овладеть ею была пока на заднем, самом заднем плане, как ни странно, было приятно ощущать себя таким сдержанным и терпеливым, душа его парила и купалась в облаках счастья.
  Он лег спать,  опять выпив успокаивающие капли, чтобы выспаться – завтра на работе предстоял очень насыщенный и трудный день, но вспомнив, что после насыщенного и трудного дня, вечером он увидит Нигяр, он тихо рассмеялся от удовольствия. «Как хорошо жить на свете, - подумал он. – Моя жизнь просто сказка!» И суеверно постучал об деревянное изголовье кровати, чтобы самому  не сглазить. На стук раздалось из-под кровати тихое и очень  злобное шипение, но он не обратил внимания и через минуту заснул без особо тревожащих мыслей, как человек с чистой совестью, или, скорее, как человек  уверенный, что у него  совесть чиста.
  Утром он проснулся от неприятного, жутковатого ощущения, будто какая-то беда нависла над ним. Недобрые предчувствия его тут же оправдались, как только он открыл глаза. Кошка Амина, как обычно лежала на нем, на его груди  поверх одеяла, но теперь она лежала в опасной близости от его лица, чуть ли не уткнувшись мордой об его подбородок и уставившись своим кошмарным,  человеческим, озлобленным взглядом ему прямо в глаза. Он только хотел выпростать руку из-под одеяла, чтобы отшвырнуть кошку от себя, когда она мгновенно, будто мысли его прочитав, взмахнула лапой с выпущенными неестественно  длинными,  словно  железными когтями и царапнула его по лицу, оставив на щеке Самеда  глубокие рваные царапины, из которых тотчас хлынула кровь.
  - Ах ты, сука! – взъярился он и хотел схватить кошку, но она живо отпрыгнула от него и побежала  по  спальне, прячась от него в разных укромных углах, а когда он настигал её, вновь выбегая, спасаясь от него. Он,  стирая  льющуюся по  лицу кровь, некоторое время бегал за кошкой, ругаясь и чертыхаясь, весь трясясь от бешенства, пока не схватил её и, держа обеими руками за горло, потащил к балкону. Кошка  в его руках извивалась как змея, все норовя достать его своими страшными когтями, но он крепко держал её, почти душил, и нес на вытянутых руках к балкону. Тут же   в голове  стремительно  замелькали мысли о том, что он скажет на работе по поводу этих царапин на лице, которые не уступали настоящим шрамам, что надо было срочно смазать йодом, чтобы не было заражения,  что скажет Нигяр, что за чертовщина с этой проклятой кошкой, пропади она!.. С лица капала кровь, испачкав майку на груди, он потерся раной о плечо.
  Он вышел на балкон, держа в окровавленных  руках эту  извивающуюся  бешеную  чертовку,  глянул  мельком на улицу под балконом – никого, хотя уже было позднее утро  и сильно отшвырнул от себя кошку.   Короткий миг проследив её полет, он уже собирался войти в комнату,  стирая кровь с   раненной щеки, когда с улицы послышались  крики людей. Самед свесился с балкона и посмотрел вниз:  на проезжей части улицы  лежала  женщина в  расплывающейся   луже крови возле её головы, а вокруг неё, непонятно откуда взявшись,  стояла большая толпа, глядя на труп.
  - Амина, - в страхе прошептал Самед.
  Один из толпы, подняв голову,  указал на него на балконе и громко сказал:
  - Вот он, на пятом этаже! Я видел – это он сбросил женщину с балкона!
  Самед похолодел от ужаса, тоскливо сжалось сердце.
  И все, кто был на улице  одновременно  подняли головы и  молча уставились  на  него.

 



*Нишан – обручение перед свадьбой.








 
















  -------------------------------------------------------------------------------

 

Нравится +1 Не нравится

Советуем к прочтению

  • Два гаджи
  • Лагич -- родина ремесленников
  • Ты - мечта моей жизни!
  • Комментарии (0)

    Добавить комментарий