Открыть меню

Место в раю

#
Железный табут посередине двора; из стоящей толпы выступает мулла – голова повязана полотенцем, – приподняв к груди ладони, громко поёт; побежавшая процессия и крики отстающих женщин; тело, завёрнутое в саван, укладывают в боковую нишу развёрзнувшейся ямы («обманка» – разроет чёрт землю, а там ничего нет); взошедший на холмик ребёнок внимательно озирается вокруг – на стальной глади озера порывы ветра не вызывают ряби; высокие железные опоры широко расставили ноги, гудят провисшие высоковольтные провода, – в детскую память, как в чистую бумагу под непреложным клише, впечатывается всё до мельчайших подробностей. И даже спустя тридцать лет поиск могилы не представляется трудным делом.
Отец держал голубей, летом спал в уютном садике, умещавшемся на золотой ладони луны; допоздна крутил, как штурвал, ручку приёмника, ловя сигналы сквозь помехи.
Больной отец часами наблюдает за кувыркающимися в высоком небе белыми голубями. Славик-«Буржуй» поддевает его скабрёзной частушкой, но получает решительный отпор. Завязывается словесная перепалка, послушать которую собирается улыбающаяся компания. Отец оживляется, глаза молодо блестят – паузы между ответами чуть затягиваются, а поэтические образы и сравнения становятся всё более изощрёнными. Зрители то замирают, следя за танцами на проволоке, то гогочут, угадывая следующее слово. И на гребне восторженного гула отец медленно уплывает со двора и от меня по холодному тихому течению. В каком эфире теперь блуждает его душа?
Так я, маленький ребёнок, впервые познал значение рифмы и навсегда полюбил этот победный музыкальный аккорд. Правда, Муза, тогда слегка коснувшаяся крылами, была явно неклассического направления. 
Тридцать лет я оправдывался тем, что по восточным обычаям могила должна сровняться, смешаться с землёй, стать её новой кожей, горячей кровью, тонким капилляром, устами и очами, чтобы не остановилось колесо жизни. Но тридцать лет я знал и другое: возвращение неизбежно, не только мыслями, но и физически – на собственных ногах или на чужих руках, ибо кладбище – это порог, за которым благословенная вечность; а старые, заросшие кустистым чертополохом с пунцовыми цветками, могилы – единственная Родина, которая не исчезает, даже потерявшись в памяти человеческого рода.
Что-то затянулись мои поиски. То ли дело новые причёсанные кладбища, как архивы правильно разложенные по полкам, пронумерованные и прошитые толстыми нитками. Почему я не пригласил родственников? Нет, невозможно. Оправдаются никчемными делами, а потом заглазно, втихомолку посмеются – где это видано, сын забыл дорогу к могиле отца.
Милые мои, стальные провода, нитью Ариадны вывели вы меня к нужному месту. Кипит в ваших жилах бешеная энергия, согревающая и освещающая микрорайоны, и пользы от вас намного больше, чем от иных людей.
Пройдя за ограду, лечь на горькую траву. Мерное жужжание проводов и ос, цветы покачивают головами. Кто ты, седобородый старик, заслонивший солнце – я даже подумал, не наступила ли ночь? Будь добр, прочти мне, блуждающему в неведении, молитву. Какая знакомая песня, подобно колыбельной, она прикрывает веки и укачивает. Но солоновата и тяжела вода озера. И нет течения, и плот застыл между берегами, и неизвестно куда править. Ау, паромщик!
Даже когда расцарапавшая себе щёки плачея прижимала его к груди, гладила по голове, глаза его остались сухи. И только уединившись в осиротевшей голубятне, наплакался он всласть. По разлившемуся весеннему половодью неслись смытые мазанки, деревья корнями вверх, машины и его короткое детство, и тяжёлый поток погружался в солёное неподвижное озеро. 
Когда держал маленький, туго запеленатый, орущий комочек, брала тоска: вдруг его не станет, будет ли подросший ребёнок знать его, будет ли беспричинно просыпаться и вглядываться в ночь или назовёт отцом чужого человека, оставаясь в счастливом неведении? Но теперь не страшно. Сыну – одиннадцать, как тогда было и ему, и в податливую, липче смолы, память непреложным клише впечатана вечная молитва. Завтра он приведёт сына к священному месту: поправить и покрасить ограду, вырвать сорняки, и стальная нить Ариадны потянется дальше по лабиринту. 
Оранжевое колесо закатилось за холм, вспыхнув напоследок зелёным лучом. И обернувшись на старое кладбище, гармоничное в своём беспорядке, покрытое широкими ушастыми лопухами – на рассвете очищают они гноящуюся рану, – жгучею крапивой; репейником, остро отточенным ножом полосующего штанину всякого праздного; злаками и плевелами; он улыбнулся – в этом раю найдётся и для него местечко.
2001

Нравится 0 Не нравится

Советуем к прочтению

Комментарии (0)

Добавить комментарий