Открыть меню

Дерево

#

Дерево

Сегодня мне исполнилось бы восемьдесят, если бы меня не срубили вчера после обеда, около 3-х часов по местному времени. Не хватило одного дня, чтобы разменять девятый десяток. Обидно, конечно, но что поделаешь, такова жизнь.

Рубили меня, надо сказать, с болью в сердце. Это чувствовалось. Понимая свою обреченность, я не проронило ни слова. Просто тяжело вздохнуло и торжественно рухнуло на бетонный пол старого двора. Мое потомство отчаянно сопротивлялось притяжению земли и яростно протестовало, не желая склонять головы перед стоявшим неподалеку жалким ржавым ведром, некогда щедро поившим его влагой, сейчас же безразлично косившимся глазом-дыркой  на содрогавшуюся от рыданий листву. В этот момент мне хотелось провалиться сквозь землю к предкам-корням, чтобы попросить у них защиты и помощи, но для этого, нужно было прошибить бетон, который, как известно, пробивается единожды, в далекую младенческую пору, тогда, когда все ни по чем, а жизнь кажется сумасшедше манящей. У меня же теперь не было сил не только на то, чтобы проломить бетонный настил двора, но даже на то, чтобы просто защитить своих детей, которых сразу же начали безжалостно отрывать от меня и друг от друга. Немного помучив, их разбросали в стороны. Отныне они  не были моими детьми. Не потому, что нас разрубили, а потому что я не смогло их защитить. Так я осталось без предков и потомства. Так меня оторвали от прошлого и будущего. Так я вспомнило прожитую мной долгую жизнь…

Родилось я совершенно случайно. Скорее, по необходимости, чем по чьему-то желанию. Меня не сажали, не питали, не поливали. Я было незапланированным и посему незаконорожденным. Когда я само выбралось из-под асфальта на свет божий, окружающий мир показался мне страшно привлекательным и заманчивым. Ах, как мне хотелось быстрее подрасти, стать высоким и заметным. Поначалу на меня никто не обращал внимания. Пару раз меня даже давили, больно прижимая к земле, припечатывая подошвой к асфальту, словно желая показать, каково в этой жизни быть маленьким и беззащитным ростком. Но, даже будучи униженным, я не желало мириться с участью сорняка, вечно стелящегося под чьи-то ноги или вьюна, без приглашения пробивающегося во все мыслимые и немыслимые щели. Я вновь упрямо поднимало голову, расправляло плечи, смотрело ввысь, а затем, оттолкнувшись от земли и набрав воздуха в легкие, устремлялось к небу.

Я росло, крепло и разветвлялось. Надо сказать, местоположение у меня было отменное. Несмотря на то, что двор, в котором мне посчастливилось родиться, находился в самом сердце шумного города, он был отрезан от многоголосой улицы,  зачастую, тих и чист воздухом. С четырех сторон двор окружали старые дома. Дома были невысокие, неухоженные, с облупившейся штукатуркой и побитыми перилами серых каменных балконов. Входные двери квартир выходили на неширокие площадки. А во двор смотрело множество зарешеченных окон, за которыми готовились бесконечные завтраки, обеды и ужины. Часто запахи кухонь странным образом смешивались. В домах жил пестрый люд разных национальностей, вероисповеданий и обычаев. Объединял их ставший для них родным город, наш старый дом, тихий двор и я растущее по середине этого двора. Круглый год по двору носилась детвора, играла в лапту и классики, забиралась на меня верхом, обнимала за шею, трясла руки, обламывала пальцы. Я заслоняло их собой, порой, защищало, подхватывая на руки, уносило ввысь, а затем бережно опускало на землю. Детям нравились такие игры, признаваясь в любви, они часто вырезали на моем теле свои имена. Когда мне было больно, я беззвучно плакало. Перетерпев же боль, забывалось, а  раны вскоре заживали, оставляя на память ценные признания. В теплые месяцы года двор становился многолюдным, и под тень листвы по утрам собирались детишки с мячиками и самокатами, под вечер старички с нардами и домино, а по ночам молодежь с картами и гитарой. Какие только проклятия я не слышало за свою долгую жизнь! Скольких признаний в любви стало невольным свидетелем…

Годы шли. Я пережило кровавую революцию с жестоким уличным самосудом и последующую резню безвинных горожан, беспредел репрессий с осторожными шагами в пустынных подъездах бессонных домов, голодную, цвета ржавого железа войну, далекий гул бомбежек и фейерверки в чернеющем небе. Каждую новую осень я встречало, как последнюю на своем веку. Ведь зимой я почти умирало, но весной у меня пробуждалась мысль, что смерть относительное понятие, а к лету я почти верило, что жизнь необыкновенна и ради нее стоит пережить даже смерть.

Летом становилось жарко, женщины снимали тяжелые одежды, вывешивали на балконах белоснежное белье, обмахивались платками и самодельными веерами из газет. По вечерам они выходили на балконы, подходили к перилам, вглядываясь в темноту знойного вечера окликали детей, не докричавшись, спускались во двор и, забыв зачем пришли, начинали обсуждать с соседями цены на продукты, очереди в магазинах, соседские скандалы, чужих любовниц и своих мужей. Дворовые дети росли все вместе, ходили в общую школу, говорили, думали и мечтали об одном и том же, взрослея, слушали добравшуюся издалека музыку, рассказывали анекдоты, но делали это тихо, с опаской  оглядываясь по сторонам.

Время обманчиво веселело. Казалось, оно открывало обратную, еще неизведанную сторону жизни. На этой стороне призрачно мерцала свобода, манила далекая роскошь... Однако роскошь была не про них, свобода тоже…

Прошли еще годы, во дворе загалдела новая поросль-внуки. Многое изменилось, но что-то осталось прежним.

Наверное, я постарело. Осознание этого пришло неожиданно. Как-то тихой сентябрьской ночью я поняло, что история повторяется. Жизнь, заменив декорацию времени и  внешность действующих лиц, повторяет спектакль давно минувших дней.

События разворачивались стремительно и как будто независимо от самих участников драмы.

Далекие часы давно уже возвестили о полуночи, усталые дома погрузились во влажный сон, кровожадные комары ринулись на ночную охоту. Притомившись, я  решило немного вздремнуть. Не помню, сколько времени прошло… Возможно, час, а, может, и три. Проснулось я от горячего шепота. Несомненно, это был Ее шепот. Шепот той, по которой вот уже не один месяц сходил с ума Он - самый красивый, умный и добрый. Она очень походила на свою бабку. Ту, которая во время страшной резни вскружила голову Его деду, заставив несчастного отречься от семьи, бросить работу, пуститься во все тяжкие и закончить бесславный век, ожидая расстрела в каталажке.

Семьдесят два года назад об этом  судачили на каждом углу, дивясь тому, как мог такой добропорядочный и разумный человек вовлечься в столь очевидно разыгранную авантюру.

В ту пору я было совсем молодым и зеленым. Окружающее казалось мне непререкаемо внушительным. Люди добрыми и наивными. И сейчас в памяти невольно всплыла далекая жаркая ночь, наполненная таким же страстным шепотом, словами любви и клятвами верности до могильной доски.

Теперь руки пленительной внучки целовал и гладил другой. Пряча их на груди, он млел, сжимая в ладонях Ее прекрасную головку, лихорадочно искал губы, исступленно целовал волосы, шею и грудь…

Затаившись я делало вид, что сплю и наблюдая со стороны происходящее,  осознавало, что передо мной разворачивается издавна знакомый сюжет. Понимая, что конец его заведомо известен, я пыталось закричать. Но разве деревья умеют кричать? Я молчало. История повторялась. Вот сейчас Она скажет, что его семья никогда не позволит им соединиться, потому что Она другой национальности. Он попытается возразить. Она зажмет ему рот рукой. Потом прошепчет, что им надо бежать. Он скажет, что это невозможно, родителей бросать нельзя. Она повторит, что его родители скорее умрут, чем согласятся на брак с девушкой, прадед которой в 18-ом году резал Его предков, а бабка была виновницей трагедии всей семьи. Он промолчит. Она вздохнет…

Все повторилось. Повторилось с точностью до вздоха...

Продолжалось это несколько месяцев. Ища у меня защиты и покровительства, они встречались в поздние часы, иногда почти на рассвете. С наступлением холодов эти тайные встречи становились все опаснее. Скинувшему листву, мне уже нельзя было  доверять тайну этих свиданий. С балконов, обрамляющих ноябрьский двор, сквозь мои оголенные руки и растопыренные пальцы отчетливо просматривалось переплетенье их темных фигур. Их встречи становились реже, время развязки приближалось…

Наступало время перемен. В городе начинались беспорядки. В одну из ветренных ночей она сказала, что должна уехать. Оставаться здесь становилось опасно. Ее собирались исключить из института. Нужно было что-то делать. Но Он не знал, что именно. Как-то раз до моего слуха долетели обрывки Его разговора с отцом. Они стояли на балконе, говорили тихо, так, чтобы не слышали соседи. Отец терпеливо уговаривал сына собрать волю в кулак и решить вопрос своей шальной любви раз и навсегда. Он повторял, что хочет помочь, но отлично сознает, что связь сына с этой девушкой обречена на муки. Если бы девушка была из другой семьи, если бы это случилось несколькими годами раньше! Но как это может произойти сейчас, когда все перевернулось с ног на голову и ему нужно защищать честь своей Родины, оскорбленную Ее соплеменниками?! Слушая отца, сын кивал головой,  и все время молчал. Ему нечего было возразить. Он любил отца, мать, любил Родину, был готов отдать за них жизнь. Но он так же знал, что не сможет прожить ни дня без Нее и Он сказал об этом отцу. На сей раз промолчал отец. Слов больше не было.

Время шло… За воротами двора слышались призывы к действию. В один из хмурых январских дней к нам внезапно ворвалась толпа. Людская масса переломила мне руки, оборвала пальцы, по балконам сновали черные тени и колотили дубинками в двери и зарешеченные окна. Он спрятал Ее с бабкой у себя дома. В ту же ночь, не выдержав пережитого страха, старуха скончалась. Потрясенная произошедшим, внучка, выбежав на балкон, а затем стремглав спустившись по лестнице во двор, упала на землю, начала биться лбом о бетонное покрытие и что-то кричать на непонятном языке. Бросившийся за ней следом Он, обняв любимую за плечи стал гладить ее по голове и что-то шептать на ухо. Она, внезапно затихнув, посидела какое-то время в склоненной позе, затем осторожно поднялась и, пятясь от него в сторону, четко проговорила страшные слова:

-        Из-за вас умерла моя бабушка. Вы украли у нас землю и истребили мой народ. За это я  вас ненавижу!

Потом, посмотрев в Его искаженное страданием  лицо, добавила свистящим шопотом:

-        И тебя я ненавижу…

Подбежав, Он попытался зажать ей рот руками. Но Она, вырвавшись, плюнула и попала Ему в грудь, а затем как кошка отпрыгнула в сторону. В тот же самый миг, наткнувшись на ржавое ведро и зацепившись за него ногой, Она упала и ударилась головой о сложенный на земле строительный камень. Сначала никто не понял, что произошло. Она лежала неподвижно, а из рассеченного виска  сочилась струйка крови.

Все кончилось, не начавшись…

…В ту самую ночь мне не спалось. Поднялся сильный ветер. Мои руки сгибались под его жестокими порывами, а туловище ныло и стонало. Я чувствовало, что именно этой ночью произойдет то самое, после чего я уже не смогу радоваться весне и цвести, одаривая окружающих освежающей прохладой и благодатной тенью. Я не ошиблось. Он спустился во двор на рассвете. В руках у Него была стремянка и грубая  веревка.

Прислонив стремянку ко мне, Он осторожно поднялся, перекинул веревку через одну из моих ветвей, завязал крепким узлом, засунул шею в петлю на другом конце и коротким движением ноги толкнул стремянку из-под себя. В этот момент на меня обрушился очередной порыв ветра, и я взмолилось, чтобы ветер обломил отяжелевшую под страшным грузом руку. Рука затрещала, но не обломилась.

К утру ветер утих. Когда Его увидел первый жилец, я затаилось. Мне уже было все равно. В последнее время я привыкло слышать вопли и причитания.

С той злополучной ночи прошло чуть больше недели. И каждый день, в преддверии рассвета я слышало стонущий голос Его матери. Соседи говорили, что она сошла с ума…

Накануне моей собственной смерти я уловило ее измученный выкрик: "Не могу больше видеть это дерево…"

Вчера после обеда, около 3-х часов меня срубили. Я не дожило до восьмидесятилетия всего один день. Но, что поделать, видимо, такова жизнь.

Падая, я в последний раз окинуло взглядом  любимый двор и у меня промелькнула мысль о том, что все это я некогда уже видело, а падение свое уже переживало…

И тогда сквозь навалившуюся смертельную тишину будто птица пропела мне о том, что вырубаюсь из земной жизни я не впервые, что все в этом мире повторяется, а, повторяясь, становится на свои места…

 


Нравится +4 Не нравится

Советуем к прочтению

  • Предсказание
  • АЙТЕН АКШИН
  • "Апельсиновое дерево" Лейлы Алиевой
  • Комментарии (2)

      1. АРИФ ТУРАН

        04-янв, 2016, 20:26

        Сильно... трагично... зацепило...

        ***
        С уважением, Ариф Туран

      2. Татьяна Нагиева

        09-мар, 2016, 15:00

        Трогательный рассказ. Невозможно сдержать слёзы...

    Добавить комментарий