Открыть меню

Памяти журналиста Фаика Закиева

#

12 дней без Фаика Закиева - азербайджанского Паустовского.
В 1966 году издательство "Азернешр" выпустило сборник его текстов "Тюльпаны растут в облаках". В 70-х годах особой популярностью пользовались его статьи в газете "Вышка" под рубрикой "Человек и природа".

Фаик Закиев. Тенгинская теснина. «Каспий», 22 сентября 2007 г.

По официальным данным, в Азербайджане около восемьсот двадцати рек, длиной от десяти до ста километров и много тысяч малых горных рек. И все они текут в сторону Каспия. Одни из них непосредственно впадают в море, а другие в Куру или ее притоки: Араз, Ганых (Алазани), Габырры, Акстафачай, Шамхорчай…
Горные реки в верхних и средних течениях прокладывают себе дорогу по глубоким, узким, точно бездны каньонов, теснинам, которые экстремально сложно и опасно преодолевать даже специально подготовленным туристам. Например, теснины Карачая, Уткучая и Хыналыгчая в Губинском районе, Бахначая – в Девечинском, Дамирапаранчая – в Габалинском и других рек. Так что, по сравнению с ними – средняя часть Вельвеличая, – узкая, как щель, Тенгинская теснина, – кажется широкой долиной: по ней рейсовые автобусы в село Гонагкенд держат путь, а туристы – чтобы подняться к каскадам Афурджинского водопада. А между тем, ущелье с рекой Вельвеличай, к слову, рождаемой предвершинными родниками и снежинками Бабадага, стараниями ученых – географов, писателей и военных, еще в восемнадцатом – девятнадцатом веках стало достоянием нашей литературы и истории.
Ущелье это на дороге из Губы в Гонагкенд через села Амсар, Нугяди, Рустов, Тенги-Алты отнюдь не длинное, метров, наверное, четыреста – не больше, зато местами до того суживается в узкую и кривую, как недобрая улыбка, теснину, что кажется: если встать посредине, то обязательно упрешься руками в ее стены – кручи! А небо над головой даже в погожий день всегда далекое – далекое, как если бы глядеть вверх из глубокого колодца. (…)
Для многих теснина эта – всего лишь быстрая, удобная дорога в Гонагкенд или, скажем, к тому же Афурджинскому водопаду, а вот для меня – уникальнейшая природная достопримечательность, которой любоваться можно, но отнюдь не из окон автобусов, а вышагивая пешком. Не потому ли у меня в этом ущелье так много личностного и памятного: свои вершины, скалы, узкие кулуары, с «полочками» на головокружительных высотах, свои прячущиеся в зелени листвы полянки, свои пещеры и гроты, порожистые быстрины с юркими жуками-усачами, пляжные отмели, родники, бьющие не только из-под корней вековых деревьев, но даже на дне Вельвеличая?!
И, как всегда бывает в горах, все, что растет и дышит в ущелье – тянется к солнцу, на приволье альпийских лугов – дуб и бук, орех и липа, чинара и белолистка, ежевика и облепиха и еще великое множество растений, названия которых не знаешь. Красота одна поселяется летом в этом ущелье, называемом в народе «Тенгинским»…
А вот весной и осенью, когда свинцовой тяжести тучи, закрыв голубое небо, опускаются на кручи-плечи Тенгидага, невольно вспоминаешь строки из повести «Мулла-Нур» писателя-декабриста Александра Бестужева-Марлинского, друга Аббаскули Бакиханова и Мирзы Фатали Ахундова: «Угрюмы и дики окрестности Тенгинской пасти. В ней буйно клубится Тенга, спертая в узком ущелье. Целые скалы, брошенные землетрясением с вершин, нахмуренных над бездной, стали дном быстрого потока. Рев его оглушает, клекот орлов наводит зловещий страх на сердце, вечный сумрак и холод бросает трепет на тело. Беда неопытному всаднику, если он решится на борьбу с этим текущим адом в час дождевой ростепели или в пору таяния снега».
Это сейчас проехать по теснине – не проблема: дорога в горловине Вельвеличая поднята на семь метров. А вот лет сто назад и, даже меньше, – никакой дороги здесь не было: узкая, как пастуший кнут, едва приметная конная тропа ползла-петляла почти вровень с рекой. (…)
Но, несмотря и на новую дорогу, Тенга менее строптивой не стала. Дорожный мастер Мамедага Иманов, в доме у которого по случаю пришлось мне заночевать, рассказывал: «Смотрю за дорогой от Губы до Гонагкенда… Это почти сорок пять километров. Самый же трудный участок на ней – «Тенги дяряси». Это в солнечный день здесь изумительно и спокойно, но стоит в непогоду речной воде подняться, как обвалы начинаются, селевые потоки с гор в ущелье спускаются. Огромные скальные обломки, стволы сваленных деревьев запруживают всю теснину – ни реке тогда спокойно не течь к морю, ни рейсовому автобусам по шоссе не ходить. Как сейчас помню, лет десять назад круто вздыбившаяся по весне река, словно щепку, смела с дороги семитонный трактор. Что и говорить, глаз да глаз нужен за ущельем…» (…)
Наиболее узкая часть ущелья по фарси называется «Узкая», то есть «Тенга». В этой части теснины с давних времен находилось крепостное укрепление, защищавшее дорогу из прикаспийских земель в Ширван. В 1772 году, во время «персидского похода» Петра Великого, крепость эта с боями была занята царскими войсками, двигавшимися в Шамаху. По имени ущелья – «Тенга», Петр Первый и назвал Тенгинским один из полков Низового корпуса. Позднее, в этом полку поручиком служил русский поэт Лермонтов. Вспомним строки из письма Михаила Юрьевича другу Святославу Раевскому: «Два раза в моих путешествиях отстреливался, раз ночью, когда ехали из Губы…» Уж не в Тенгинском ли ущелье, по пути в Шамаху, случилось это?
Интересно, сохранилось ли что-либо от старых персидских укреплений, о которых сообщает и старый путеводитель? Запрокинув голову, долго ищу в скалах, следы крепости. И нахожу – справа в кручах: почерневшие от времени остатки стены, камни с разбитыми бойницами… Сбереглись, как память о давно минувшей старине.
Дул сильный ветер, облака наползали на Тенгидаг, грозясь собраться в дождевые тучи. В небольшой лесной рощице с родником, где еще в конце мая глаз радовала по-весеннему сочная, брызгающаяся «молоком», если сорвать стебель, трава, зажгли свои карминно-красные плоды-фонарики кусты шиповника, чернела, набравшаяся земных соков, ежевика. Только кряжистый дуб на краю полянки, кажется, ко всему был равнодушен. Он чересчур уж стар, этот тенгинский дуб, чтобы спешить. Весной он позже всех пробуждается, а осенью ветры и ливни тоже с большим опозданием начинают сбивать с него тронутые оранжем листья. И так из года в год, из века в век: четыреста лет, определили ботаники, этому дубу…
С дубом связано немало преданий. Одно из них – об отважном гачаге Мулле-Нуре из села Чичи, что и сегодня «прячется» за спиной Тенгидага. Рассказывают: на древней переправе через реку, что внизу чуть наискосок от дуба, Мулла-Нур брал дань с людей богатых, – с купцов, торговцев, погонщиков караванов и даже с беков – серебряными рублями, зерном, мануфактурой, чтобы одарить бедных, нуждающихся, многодетных крестьян горных селений Губинского уезда.
Решив обязательно встретиться с «азербайджанским Робин Гудом», Бестужев, путь из Губы в Шамаху выбрал по опасному для одиноких путников – Тенгинскому ущелью. (…)
Встреча с Мулла-Нуром произошла, как и было «загадано», на переправе через не в меру разбушевавшийся от обильной воды Вельвеличай. Но весьма неожиданным образом: не успел Бестужев, зайдя в реку, пять-шесть шагов проехать, как вдруг какой-то вооруженный с головы до ног всадник, ловко схватив за узды его лошадь, повел ее по скользкому дну быстрины. Этим всадником и был разбойник Мулл-Нур, поспешивший на выручку. (…)
Сошлись они для беседы под дубом, повесив предварительно на его сучки винтовки – Мулла-Нур свою старую, доставшуюся ему, как он сказал, от отца, кремневку, а Бестужев – новейшее пистонное ружье с золоченными кольцами. Мулла-Нур, опустившись на скинутые с плеч черные андийские бурки, на правах хозяина предложил разделить с ним скромную трапезу: переломить домашней выпечки чурек с бараньим сыром и запить свежей родниковой водой. Когда пришло время прощаться, они по кавказскому обычаю, отстегнув от поясов ножны, обменялись на память кинжалами, выкованными знаменитым дербентским кузнецом-оружейником Бадалаем. Потом Мулла-Нур лично провел Бестужева до конца теснины и дал провожатого, взамен с испугу сбежавшего. (…)
Мне много раз в разные годы доводилось бывать и в Тенгинском ущелье, и на берегах среднего течения Вельвеличая, и там, где она впадает в Каспий… И всегда не по себе мне делалось, когда видел тихо, беззвучно и устало плещущуюся в покатых, местами заросших тростником берегах, в устье реку, всю весну и лето щедро дарившую живительную воду Бабадага – бесчисленным фруктовым садам и огородам края, оросительным системам и старицам. Словно и не было выше по реке беснующихся в порогах холодных быстрин, высоких скальных круч над древней конной тропой, столетних платанов и лип, голубых стрекоз, танцующих над мокрыми от росы разнотравьями и не верилось, что я еще совсем недавно дышал очищенным грозами и дождями горным воздухом.

Комментарии (0)

Добавить комментарий